Кто такой супервизор и что он делает?

М.И.: Анна, кто вы, в чём сейчас ваше призвание и сфера профессиональных интересов?

А.М.: Я по образованию клинический психолог и работаю в логике полученного образования. Моя работа состоит из нескольких частей. Быть супервизором — это одна из частей того, что я делаю.

Для меня важно заниматься не только этим. Мне важно продолжать еженедельно работать с детьми. Мне важно работать с клиентами — как в логике помощи, которую сами клиенты, например, не оплачивают, так и в частной практике в разных форматах. Именно для того, чтобы сохранять объёмное видение, с разных позиций думать об отношениях между помогающим и получающим помощь.

М.И.: То есть вы работаете и как психолог, и как супервизор, и в частной практике, и в организации?

А.М.: Да. И в государственных учреждениях, и в некоммерческом секторе

М.И.: Что такое супервизия в социальной сфере и зачем она нужна?

А.М.: У супервизии две задачи, два фокуса, две цели. Первое — сделать так, чтобы клиенты, которые обращаются за помощью, могли рассчитывать на то, что они получают услуги максимально возможного качества.

И второе — способствовать тому, чтобы специалисты могли развиваться, учиться и на ошибках, и на успехах.

М.И.: Здесь о каких специалистах идёт речь? Это кто кроме психологов?

А.М.: Супервизия сейчас принята во многих сферах, не только у психологов. Я думаю, что часть того, что у психологов происходит на супервизиях, например, у врачей может происходить в разговорах в ординаторской или на клинических разборах. А у учителей — в учительской или когда просто кто-то менее опытный приходит к более опытному и говорит: «А как с этим быть?»

Супервизия как организованная практика принята в разных помогающих сферах. Например, в сфере ранней помощи работают много специалистов разных профилей — это могут быть психологи, коррекционные специалисты, которые работают непосредственно с ребёнком, тьюторы, которые помогают детям адаптироваться к образовательной среде, логопеды, дефектологи, физические терапевты. Видов помощников существует очень много. Это далеко не только психологическая практика.

У этого интервью есть аудиоверсия:

Почему сантехникам не нужна супервизия?

М.И.: Почему сантехникам и электрикам не нужна супервизия, а помогающим специалистам нужна?

А.М.: Во-первых, я не знаю, вдруг у них тоже есть? Мы с тобой не изучали этот вопрос. (смеется) Та часть супервизии, которая связана с передачей опыта, есть в любой профессии, которая связана с наращиванием мастерства. У сантехников тоже — человек не рождается мастером. Мастерство — это что-то, что человек приобретает по ходу деятельности.

Но я думаю, что они всё-таки не садятся в кружочек, как-то по-другому рефлексируют свой опыт. Почему? Потому что в любой физической деятельности есть непосредственная обратная связь. Получилось или нет? Кран либо починили, либо нет. Он либо работает, либо нет.

В опыте, связанном с помощью людям, с обучением людей, результаты не так очевидны, и они могут быть не только «получилось или не получилось». Мы можем, например, научить чему-то человека, и навык у него появится, а вместе с этим появится негативное представление о себе или страх учиться дальше. Это хороший результат или плохой? Результаты могут быть неочевидны. Они сложные, многосторонние, многоаспектные.

Например, клиент может быть очень доволен тем, как происходят сессии, очень доволен отношениями с психологом, годами к нему ходить и … продолжать нуждаться в его помощи. Это хорошая помощь или плохая помощь? Не становится автономным. Как мы к этому относимся?

А второй аспект касается нас самих. Когда мы работаем один на один — учитель стоит один в классе, никого взрослых больше нет, есть только дети, психолог один на один со своим клиентом — то, что вы делаете в одиночестве, сужает количество точек зрения на то, что происходит. Есть ваша точка зрения, есть того, кто от вас зависит. Тот, кто от вас зависит сильно, будет стремиться понять, как вы на это смотрите, и этому соответствовать. Мы люди, и всё человеческое нам свойственно. Мы подгоняем под ответ. Нам иногда трудно разобраться, что зависит от нас, что не зависит от нас.

Например, когда я хожу на тренировки и мой тренер непосредственно присутствует при том, что я физически делаю на лошади или на доске, на которой еду по воде, он может точно в момент времени скорректировать моё действие.

У психологов нет такой привилегии, где ты точно, быстро, мгновенно можешь получать обратную связь, вот это успешное действие, это неуспешное действие. Поэтому появляется другое пространство — супервизии, где мы эту сложность рефлексируем, что-то, что непосредственно не видим.

Супервизия — это привилегия, а не признак непрофессионализма

М.И.: Может быть такое, что человек, например, учился, слушал лекции, читал книжки, размышлял, ходил на супервизии и потом пришёл к состоянию: «всё, я достаточно опытный и достаточно экспертный, могу работать дальше без супервизии»?

А.М.: Когда я думаю, как отвечать на такие вопросы, у меня есть метафорический ответ.

Я бы отделяла потребность в супервизии от «я достиг мастерства или профессионализма». Дело не в том, что пока ты не достиг мастерства, ты нуждаешься в супервизии, а когда достиг — не нуждаешься.

Мы все умеем одеваться, но перед выходом из дома мы любим посмотреть на себя в зеркало, как мы выглядим, а потом пойти. То есть нам нужно что-то внешнее, с чем мы соотносимся. Человек может выйти из дома, не посмотрев в зеркало? Да, конечно, может. Ничего критичного не произойдёт, но мы зачем-то смотрим в зеркало.

Людям нужно какое-то количество отзеркаливания себя, особенно в разных эмоциональных состояниях — неустойчивых, трудных, когда мы теряемся, когда происходящее подрывает наше чувство компетентности.

Поэтому, разрывая эту логику, что супервизия нужна только пока ты не стал профессионалом, я настаиваю и это много раз повторяю: супервизия — это привилегия. Её может предоставлять организация, в которой вы работаете, или вы самостоятельно вкладываетесь, чтобы она у вас была.

Это не только моё мнение. Я недавно читала много материалов об использовании оценочных шкал. Одна из статей валидировала мои переживания. Она рассказывала о том, что Когда закончился этап исследований эффективности подходов — и стало понятно, что все подходы могут быть эффективны — все выиграли, все победили, все молодцы — начался этап исследования эффективности терапевтов. Анализировали, что терапевты делают на сессии, чем успешные терапевты отличаются от тех, кто менее эффективен, анализируя то, что делали люди в самом взаимодействии с клиентами. А выяснился, что главное отличие состоит в том, сколько времени эффективные терапевты проводят над анализом своей практики. То есть делают все примерно одинаковое. А вот то, что способствует мастерству — это то, сколько времени ты анализируешь то, что ты делал. И разница в эффективности была колоссальная, в разы.

Рефлексия — это то, что помогает тебе наращивать своё мастерство.

С чем приходят специалисты на супервизию?

М.И.: Однако, мне кажется, что вы описываете не первый этап супервизии. Не то, чтобы человек сразу приходит на супервизию с идеей: «Оцените-ка меня, посмотрите-ка на меня, я хочу посмотреть на свою практику с разных сторон». С чем ещё приходят специалисты на супервизию?

А.М.: Да, я бы даже шла не от запроса, с чем люди приходят на супервизию, а ещё шире.

Есть большое многолетнее исследование Рённестада и Орлинского — исследование развития специалистов, консультантов и терапевтов. На его основании была сформулирована эмпирическая модель развития помогающего специалиста. Они выделили этапы, как в любой модели развития. Супервизия оценивалась среди прочего. Какое место на каком этапе супервизия занимает. И её функция меняется.

Понятно, что если вы только осваиваете что-то в профессии, вы новичок, ваша задача — освоить какую-то модель помощи или подход, теоретически воспринять идеи, какой-то инструментарий и начать практиковать. На этом этапе специалисты, которые приходят на супервизию, говорят: «А как правильно делать? А я правильно делаю или неправильно делаю? А что делать в этом случае? А я правильно понимаю? Вот это так называется или не так?»

На начальном этапе функция супервизии — помочь человеку освоить подход, чтобы ему было на что опираться, когда он оказывает профессиональную помощь. Среди моделей супервизии есть много моделей, которые так и называются — подход-специфичные. На начальном этапе это самые лучшие модели супервизии, которые вы можете для себя получать.

Если вы продолжаете развиваться, даже если вы с несколькими подходами уже ознакомились и упрочились в них, то вы становитесь ближе к той модели супервизии, которая нацелена на развитие вас как профессионала. И там фокусов может быть много: Как мне сохранять баланс между работой и другими частями жизни? Как мне творчески относиться к работе? Правильно вот так, предписано вот так, мы так пробуем, так не работает. А я уже могу быть тем, кто по-своему что-то делает?

Независимо от того, сколько лет вы работаете, вы будете сталкиваться, особенно если вы работаете в социальной сфере, с интенсивными страданиями людей, с историями о жестокости, насилии, пренебрежении. И эти истории, если вы остались живым, будут вас эмоционально затрагивать.

Вы будете иметь дело не только с теми, кто пострадал от этого, но и с теми, кто осуществляет эти действия. Вам нужно будет что-то делать с вашими чувствами. Иногда они очень интенсивные.

Пока мы остаёмся живыми, у нас будут свои чувства, переживания, связанные с работой, они будут влиять на наши отношения с работой.

Супервизор, а если у вас есть такая роскошь, как супервизорская группа, позволяет вам размещать ваши переживания, делить их с коллегами, слушать то, как разные люди проходят тот же самый путь, которым идёте и вы. Это большая ценность.

Теневой контракт с профессией

М.И.: Вы сказали «отношения с работой». Однажды вы сказали фразу, которая меня впечатлила — «теневой контракт с профессией». Мне очень интересна эта тема. Я могу понять, почему человек становится электриком — человек хочет получать доход своим трудом. Или врачом — мои родители были врачи, я тоже врач. Когда человек приходит в сферу помощи, то есть намеренно идёт туда, где он будет сталкиваться со страданиями других людей, у него есть контракт с профессией, и часть этого контракта теневая. Можете, пожалуйста, раскрыть подробнее эту идею?

А.М.: Теневой называется та часть, которую мы не осознаём. Если вы спросите человека: «А почему ты выбрал помогать людям?», то человек что-то ответит. Какая-то часть ответа осознана, а какая-то часть начнёт выясняться в процессе того, как вы будете эту работу делать. Через иррациональные реакции.

Есть пример, который я привожу про себя. Однажды у меня была очередная трудная рабочая неделя. Я тогда ещё работала по выходным (то есть мои выходные были в другие дни, а в субботу и в воскресенье я работала). Я оставила машину на городской парковке, думая, что в том в месте, где парковка бесплатная. Мы долго работали. Это был ребёнок с тяжёлыми нарушениями, родители были в плохом эмоциональном состоянии. Это была не первая встреча, мы были в каком-то кризисе.

Когда мы закончили, я вышла на улицу, увидела, что моей машины на парковке нет. Я через эмоциональную реакцию, через натренированность наблюдения заметила, что это была не просто досада, к ней примешивалась что-то такое: «Я же делаю такое полезное, нужное и важное дело, а вы у меня машину эвакуируете».

Когда ты замечаешь в себе такие иррациональные абсолютно штуки, то есть возможность осознать, что, оказывается, ты выбираешь эту профессию — помогать — в том числе для того, чтобы, например, иметь какие-то привилегии или чтобы чувствовать себя дополнительно защищённой от каких-то бед, невзгод, которые с людьми случаются.

Осознание этого не очень приятное. Часто за этим стоят нерациональные идеи, связанные со всемогуществом. Нам не нравится обнаружение ограниченности наших возможностей, что мы продолжаем быть обычными людьми, с которыми со статистической вероятностью, такой же как для других людей, будут случаться неприятности, беды, несправедливости, болезни — не только с нами, но и с нашими родственниками.

Истории, в которых могут многие себя узнать, — например, те, кто работают с детьми. Если ваши собственные дети косячат, например, ребенок украл что-нибудь в магазине или подрался в школе — это очень подрывает ваше ощущение себя как профессионала.

Это что-то, что вы обнаружите через эмоциональные реакции на определённые события в вашей жизни или в профессиональной деятельности, через которые вы можете докопаться до идей, которые плохо осознаются.

Ещё что нам не нравится, что мы плохо переносим? Чаще всего это связано с ограниченностью нашей способности влиять на то, что происходит. Что мы влияем только в момент взаимодействия с человеком, и не влияем, выходя за пределы своего кабинета.

Что плохо переносят помогающие специалисты? То, что им врут, например. Они плохо переносят, когда их обманывают, когда они это обнаруживают. «Я же по-честному, я же искренне». Но какой в этом смысл?

Чаще всего это связано с ограниченностью нашего влияния, с тем, что люди будут взаимодействовать с нами, строить взаимодействие с нами из того, как они умеют это делать, а не из того, как нам кажется правильным и хорошим или наиболее целесообразным. Что всякие неприятности с нами будут случаться с той же самой статистической вероятностью, что и с любым другим человеком. Что наша работа, каким бы хорошим профессионалом мы ни были, не избавит наших близких, наш брак от возможных неприятностей.

Проще всего это понимать, когда мы думаем про врачей. Мы же не думаем, что врачи — это те, кто не болеют. Врачи — это те, кто умеют лечить. И вот это приходится всё время разводить у себя в голове.

М.И.: А откуда это берётся?

А.М.: Помогать — это естественная часть жизни, отношений между людьми. Мы учимся помогать, просто взрослея, живя среди людей. И как будучи теми, кто получает помощь от других людей, так и учась её оказывать. Это естественное поведение. В каком-то смысле ему не надо учиться специально в университете.

Чему мы учимся специально? Это тому, что называется оказание профессиональной помощи, освоение профессионального стандарта. Что именно делает врач, что именно делает учитель, что именно делает психолог.

Часто в помогающую профессию — про это есть исследование — идут те, кто каким-то образом уже сформировались как помогальщики. Не обязательно прямо с синдромом спасателя: «Я спасу весь мир, я герой», но вы сформировались как кто-то, кто чувствителен к эмоциональному состоянию других людей, кто острее реагирует на несправедливости. Вам не нравится, у вас вызывает протест, когда вы имеете дело с тем, что людей мучают, ущемляют, обижают, используют их уязвимость. Вам хочется изменить что-то в этом мире.

Помогальщики все построены на том, что вам хочется в том, что устроено плохо, способствовать, чтобы стало лучше. И да, за этими историями всегда идёт какая-то личная история либо тех людей, которые вас воспитывали, либо вас самих. Усвоение этого происходит рано, когда мы ещё не очень рациональны. То есть в этом выборе есть нерациональные части.

Почему помогающим трудно принимать помощь

М.И.: Вы однажды в ИРСУ делали вебинар, который назывался «Принять помощь или признать беспомощность». Правильно ли я понимаю, что у помогающих специалистов часто могут быть непростые отношения с помощью, которая оказывается им?

А.М.: Да, безусловно, это так. Вообще быть в позиции помогающего нам комфортнее. Тем людям, которые выбрали эту профессию, уж точно.

Почему принимать помощь может быть трудно? У вас, может быть, собственная не очень благополучная история зависимости от других людей. Это один из мотивов быстрее взрослеть и становиться более компетентным, учиться опираться на себя. В том числе такие люди выбирают профессии помогальщиков, поскольку принятие помощи может быть ассоциировано с «я неумелый, некомпетентный, со мной что-то не так».

Все мы понимаем, что мы, современные люди, не готовим себе еду с нуля, не умеем строить домов. Мы вообще на уровне навыков, которые нужны для жизни, умеем меньше, чем люди, которые жили раньше. Мы очень хорошо делаем что-то в своей профессии, а много чего не умеем и спокойно это переносим, что дом нам построил кто-то другой и технику, машину кто-то тоже создал, и мы с удовольствием просто ей пользуемся.

Но в определённых контекстах эмоционально нагруженных, как будто бы нуждаться в помощи — это ассоциировано с беспомощностью или с собственной плохостью, повреждённостью.

С этим приходится справиться и принять, что если вы хотите делать эту работу долго, вам нужно научиться спокойно принимать помощь и спокойно принимать то, что вы в ней будете нуждаться.

Как найти супервизора?

М.И.: Насколько сейчас доступна качественная супервизия? Как вообще специалисты становятся супервизорами?

А.М.: Если мы про терапию, зарегистрированных направлений немного, а зарегистрированных моделей — это пятилетней давности информация — больше тысячи. Как люди выбирают сейчас, чему учиться и где ? Я думаю, они перегружены информационно и могут быть сильно дезориентированы.

Допустим, вы выбрали направление, и вам повезло с хорошей площадкой. Тогда подход-специфичную супервизию, как правило, в рамках обучения вы будете получать нормально.

Но гораздо меньше из того, что я встречаю в том поле, в котором работаю, супервизий, направленных на поддержку опытных специалистов. То есть связка, что супервизия нужна мне, пока я не утвержусь в том, что я достаточно крепкий профессионал, — как идея доминирует.

М.И.: Предположим, я помогающий специалист, социальный педагог в учреждении в городе Владимир. Каковы шансы, что у меня есть доступ к хорошей супервизии?

А.М.: Очень небольшие.

Программы, готовящие к подход-специфичной супервизии, легко копипастить. Это то, что вы получите, пока вы учитесь или первые годы, когда вы практикуете.

А если вы не были в контексте получения супервизии длящейся, в которой работают люди с разным мировоззрением, то маловероятно.

Опыт, который в ИРСУ реализован на примере группы интересен. Это профессионалы с разным мировоззрением, с разным опытом, от новичков до опытных. Группа работает по модели, которую нельзя было где-то посмотреть и просто воспроизвести. Её надо было изобретать. Мы её изобретали, пройдя какой-то свой путь.

В одном контексте встречаются гештальтисты, психодраматисты, в динамическом подходе работающие, системщики. Как люди вообще могут друг с другом разговаривать, ища возможность помочь конкретному человеку, конкретному ребёнку, конкретной семье? Можем мы коллективными усилиями, с разной методологией в голове, найти выход из ситуации, которая является проблемной или приносит интенсивные страдания?

Скорее всего, если вы понимаете, что нужна супервизия, вы можете быть инициатором этого, и вам нужно будет найти кого-то, кто имеет опыт супервизировать.

Как устроена супервизия в ИРСУ

М.И.: Не все коллеги знают, как устроена супервизи в ИРСУ. Расскажите, пожалуйста. Мы не можем говорить много про разных помогающих специалистов, потому что это связано с конфиденциальностью, но есть один помогающий специалист, про которого мы сейчас можем говорить. Это вы. Кому вы помогаете, что вы делаете, какие задачи решаете в ИРСУ?

А.М.: В ИРСУ на сегодняшний день существует супервизорская группа, которая работает, мы, сбиваемся, но примерно ориентируемся — лет 9 уже.

Эта группа не является обязательной для специалистов. Специалисты, которые работают в ИРСУ, ведут школу приёмных родителей, ведут группы поддержки для приёмных родителей, для детей, ведут разные тематические группы и консультируют по запросам, с которыми обращаются приёмные семьи.

Когда Дина пришла ко мне и сказала: «Аня, давай. Везде написано, что нужна супервизия, но никто её не делает для организаций, оказывающих регулярную помощь вне учебных программ. Давай мы будем делать».. У меня был к тому моменту опыт супервизирования в учебных программах и супервизирование случаев в системном подходе для выпускников учебной программы по системной семейной терапии. И обучение было в рамках супервизии в системном семейном подходе.

Я говорю: «А как мы будем это делать?» Она говорит: «Ну давай начнём, а там посмотрим». И мы изобретали велосипед по ходу движения.

Этапы, которые мы прошли:

Был этап, который был больше похож на группу поддержки, где основной фокус именно на эмоциональной поддержке людей, которые делают работу, вызывающую часто сложные переживания.

Любой учебник по супервизии говорит, что только этого недостаточно. Так же, как и когда вы делаете терапию, — только поддержки недостаточно. Вам нужно фокусироваться на развитии, на том, чтобы человек научился что-то мочь, чего он не мог до этого, что позволит ему справляться лучше с тем трудным, что есть у него в жизни. Это одинаково и для того, чего мы хотим для клиентов, и того, чего мы хотим для себя как для профессионалов.

Мы сдвигались постепенно, учась разговаривать и понимая, что различия — это не проблема, это не часть проблемы. Мы, например, разными терминологиями можем пользоваться, или мы разного опыта специалисты — кто-то в начале пути, кто-то более опытный. Мы должны научиться ощущать наше разнообразие как богатство, а не как проблему.

Мне кажется, в этом мы утвердились: что то трудное, с чем каждый сталкивается, может быть рассмотрено в контексте и его жизненных обстоятельств, и этапа, на котором человек находится как профессионал, и каких-то специфических его особенностей, его стиля. «Мне не нравится быть директивным. Здесь надо, но это не моё. Директивность не моё. Я мягкий и добрый человек». Или: «Это нарушает мои представления о том, что является безопасным».

Сейчас этап, до которого мы добрались, и с чем связано моё воодушевление — мы можем формулировать задачу для собственного развития не только исходя из того, что у нас не получается в какой-то конкретной работе. То есть не только анализируя какой-то неуспешный опыт, а анализируя именно этап и, например, свой способ участия в супервизорской группе, свои отношения с работой.

М.И.: С одной стороны, есть эта долгосрочная группа, 9 лет, она увеличивалась. А с другой стороны, вы в ИРСУ уже 4 года ведёте группы на курсе «Основы семейного устройства и помощи замещающим семьям», где коллеги собираются на 3 месяца и у группы всего 12 встреч, по сути, это тоже супервизия. Что происходит в малом формате? Какие задачи могут там решаться?

А.М.: Одно из условий курса, что слушатели представляют случай из своей практики, и он разбирается на группе с супервизором. Курс состоит не только из этого. Есть учебные материалы, которые студенты осваивают, и есть их обсуждение, а есть представление случая.

Задача представления своей работы в кругу коллег не является простой. Мне, как профессионалу, нужно уметь представлять свой опыт не только в кругу коллег, которым я доверяю по-человечески, а просто в профессиональном кругу.

Мне нужно уметь сфокусировать коллег — чего я от них хочу, представляя именно этот аспект своей работы на этом этапе, какой помощи я хочу.

Есть, конечно, вопросы, которые регулярно звучат. Если сейчас клиенты приходят к специалистам, они знают, что их спросят: «Какой у вас запрос?» У них есть заготовленные ответы. Но очень часто эти ответы шаблонные: «Я хочу идеи, как мне действовать дальше».

Я никогда просто по прямой не иду за тем ответом, который слышу. Чаще я говорю: «Сейчас мы к этому вернёмся, но сначала я тебя поспрашиваю». Начинаю расспрашивать: «А что? А как? Чувства, мысли, идеи, понимания, какой этап, условия работы» — что немаловажно. Мы не оказываем помощь в вакууме. Мы либо сотрудники организации, которая от нас чего-то хочет и накладывает условия на нас. Там тоже есть критерии эффективности. Что вы можете, что вы не можете? Вы видите ребёнка только 21 день, пока он находится в учреждении? Или вы многолетне общаетесь с детьми или с приёмными родителями? Вы на телефоне доверия? И тогда вы работаете только какой-то кусочек времени, пока человек не положил трубку, вы вообще не знаете, сколько у вас времени.

Как человек понимает свою задачу и как он понимает, почему эта задача не решается? А потом ещё раз я задаю вопрос: «Вот мы сейчас всё это обсудили, и чего тебе хочется от коллег?»

Когда группа начинает реагировать, я задаю вопросы тому, кто слушает: «Как тебе то, что ты слышишь? Можешь ли ты реагировать? Можешь ли ты это регулировать: это мне сейчас не нужно, это мне не помогает, это максимально полезно. Можешь ли ты продолжать управлять этим процессом?»

Потому что задача научиться принимать помощь — это в том числе управлять процессом как активный субъект, а не как просто объект, которому помогают.

В этом году мы делали новый формат — «Супервизорское сопровождение работы со случаем». Мы лучше освоили, где удаётся показать эти уровни. Есть, например, ребёнок, его история. Есть дальше — он попадает в семью, что происходит с семьёй, какая динамика там запускается. Потом что происходит на следующем этаже — между, например, родителями, когда они обращаются за помощью, и специалистом, — какая динамика запускается здесь. Когда начинает происходить обсуждение этого случая, какая динамика начинает происходить в группе или во взаимодействии между участниками.

Это называется параллельные процессы. Мы можем это анализировать, чтобы увидеть: «О, повторяется, смотрите, мы тоже разделились на лагеря и уже воюем друг с другом». А что, если эта проблема начинает воспроизводиться на нашем уровне? Понимаем ли мы, какими ресурсами мы обладаем для того, чтобы вот прямо сейчас… Можем ли что-то мы сделать, что будет не в логике проблемы, а в логике решения?

И если да, то у нас появляется шанс воспроизвести всё обратно — начать то же самое делать на уровне взаимодействия с тем, кому мы помогаем, рассчитывая, что он воспримет этот опыт и перенесёт его на тот уровень, где он является активно действующим.

Это требует от нас приверженности определённой структуре, мы сначала отдаёмся процессу, потом останавливаемся — уже внутри самой супервизии останавливаемся, анализируем, дальше формулируем гипотезы и придумываем интервенции, пытаемся их реализовать хотя бы на своём уровне, если проблема начала воспроизводиться.

Как сохранять энергию и любопытство?

М.И.: Звучит много энтузиазма, энергии, жизни, поиска исследовательского, любопытства. Вы много лет в секторе. И благодаря чему вы сохраняете любознательность и энергию? Что для вас является профилактикой эмоционального выгорания?

А.М.: Мы сегодня меньше говорим про эмоциональное выгорание. А эмоциональное выгорание — это что-то, что регулярно случается с нами. Вот к слову, когда мы говорили про теневой контракт с профессией — в эпизодах наиболее тяжёлых, например, эмоционального выгорания, у нас есть возможность осознать, что задевает глубинные, плохо осознаваемые пласты нашего контракта с профессией: «Такого-то не будет происходить с людьми, которым я помогаю, или со мной как с человеком, или со мной как специалистом». Там есть что осознавать и выуживать.

Часть ответа на твой вопрос будет очень простая. Когда кто-то проваливается эмоционально, я спрашиваю: «Если бы человек пришел к вам с запросом, жалуясь на такое эмоциональное состояние, что бы вы им посоветовали?»

Ответ всегда у людей есть: выспаться, общаться, не думать только о работе. Хорошо бы тело было задействовано в активности, которая нравится. Для кого-то это спорт, для кого-то расслабление. Меры всегда известны. Ничего нового я не скажу.

Проблема не в том, что люди не знают, что делать, а в том, что они это не делают.

Я являюсь человеком, который два раза в неделю ездит на тренировку, у меня есть сфера отношений, интересов, не связанная с профессией. У меня есть значимые отношения, не связанные только с профессией. То есть не только знать, что делать, но и делать. Это простой ответ.

А ещё мне кажется, что есть много людей, работающих в секторе, за некоторыми из них я наблюдаю с большого расстояния, но они мне интересны. Я чувствую с ними солидарность: «О, люди тоже хотят менять этот мир в таком аспекте, в котором я тоже считаю, что плохо, если никто не будет этим заниматься».

Но опять же менять мир — это нас заталкивает в грандиозность. Я вот по субботам хожу играть в вышибалы с детьми. Считаю, что это что-то, что должно происходить, и продолжаю это делать.

У меня были свои кризисы, я знаю, как из них выходить. Какой следующим будет кризис, всегда неизвестно. Возможно, когда-нибудь я перестану этим заниматься. Такая вероятность тоже есть. Но пока сейчас довольно стабильный период.

М.И.: Наверное, главный вопрос про супервизию, который должен прозвучать. Есть ли у супервизора супервизор?

А.М.: Сейчас, в тот момент, в который мы с тобой разговариваем, у меня нет супервизора, а есть интервизорская группа, состоящая из людей, которые осуществляют супервизию.

Мне важна группа. И я считаю, что группа с разными реакциями даёт больше, чем контакт один на один. Поэтому сейчас интервизорская группа выполняет функцию зеркала, рефлексии и объёма видения.

М.И.: Может быть, пока мы говорили, была какая-то мысль, идея, образ, история, которые приходили вам в голову? Что-то, что хотелось бы сейчас сказать, чем поделиться с коллегами, что кажется разумным?

А.М.: Среди слушателей были люди, я вижу этих людей, — они уже делают супервизию для коллег, например, в организациях, в которых работают, неважно, НКО это или это государственный сектор, в социальной сфере. Я хочу к ним обратиться. Изобретайте. Изобретайте супервизию. Это нормально. Экспериментируйте. По-моему, это достойно точки.

М.И.: Спасибо вам большое.

А.М.: Спасибо тебе, Марина, что зовёшь.