Аудио версия интервью:

Почему подросткам нужна отдельная реабилитация

М.И.: Катя, вы руководите реабилитационным центром для подростков имени Дмитрия Маркова. Расскажите, пожалуйста, что это за проект?

Е.М.: Я руковожу благотворительным фондом «Алиса». И у нас внутри фонда есть одна из благотворительных программ — это реабилитационный центр для подростков, имеющих химические и нехимические зависимости, имени Дмитрия Маркова.

Мы этот проект начинали с Димой. Я думаю, что для многих имя Димы знакомо. Это достаточно известный фотограф-документалист, волонтёр. Он очень много делал в части социальной работы в нашей стране. Когда Димы не стало, мы решили продолжать всё, что нам хотелось реализовать.

М.И.: Вы открывались в апреле 2025 года. Я редко слышу в целом про такую помощь подросткам в такой сложной ситуации. Редко вижу, когда это настолько публично. Почему вы взялись за этот проект?

Е.М.: У нас в фонде есть направление деятельности и благотворительная программа помощи ребятам в детских домах и выпускникам детских домов, приёмных семей. И в целом проблема употребления нам знакома. Мы с этим сталкивались, а потом мы столкнулись ещё с двумя проблемами.

Мы отправляли ребят в взрослые коммерческие центры, но взрослая реабилитация не подходит для подростков абсолютно. Действующая программа, например, 12 шагов, мало кому из ребят помогает. Там должен быть суперуровень осознанности, саморегуляция, чтобы принять решение: «У меня есть проблема, да, вот я оказался там, где я оказался». И только тогда начинается процесс работы над собой.

С учётом травматичного опыта наших ребят, когда там все чувства заморожены, я не понимаю, кто я, где, что я чувствую, что со мной, — рассчитывать на какую-то осознанность достаточно сложно.

Второй момент: коммерческие центры не хотят иметь дело с подростками из детских домов и из кризисных семей. Потому что они несовершеннолетние, потому что за них огромная ответственность. Непонятно вообще, кто эту ответственность будет разделять с опекуном и законным представителем. Плюс они достаточно сложные, давайте честно.

Сотрудникам реабилитационных центров, особенно без профильных знаний — например, что такое травма привязанности — к сожалению, сложно эмоционально справляться, потому что дети ведут себя по-разному.

У нас есть мальчик 13 лет, который просто бегает по центру и всех посылает вот уже 2 месяца. То есть у него программа реабилитации не сдвинулась ни на сантиметр. У всех своё время на адаптацию.

Кто попадает в реабилитационный центр

М.И.: Как вообще ребята к вам попадают?

Е.М.: У нас есть ребята из детских домов — это наша основная целевая группа. У нас есть ребята из кризисных семей, где семьи в социально опасном положении, где есть риск изъятия детей или там уже подано исковое заявление на лишение родительских прав. И есть дети из кризисных семей с более лёгкой историей, где родители включены в процесс. Вот три категории. В любом случае это дети из уязвимой ситуации.

М.И.: О каких зависимостях идёт речь?

Е.М.: В основном это соли, современные наркотики, мефедрон. Два мальчика у нас есть с алкогольной зависимостью и аптечными препаратами, но, грубо говоря, 80-90% — это ребята, которые употребляют именно современные химические наркотики.

И это огромная катастрофа, потому что такой ущерб наносится организму, психике, неокрепшей детской нервной системе. Очень сложно с этим работать, очень сложно это восстанавливать, потому что последствия от употребления даже краткосрочного — они налицо в прямом смысле.

М.И.: У вас на сайте написано, что в целом в России нет системы помощи ребятам. А если ребёнок не попадает к вам в реабилитационный центр, где ещё он может оказаться?

Е.М.: Системной помощи в стране действительно нет, потому что, во-первых, реабилитация в целом как явление — серая зона, взрослая, детская, неважно. Работа реабилитационных центров не регламентирована. У нас есть понимание и терминология медицинской реабилитации — это наркологические диспансеры. И всё.

Несовершеннолетние могут попасть в наркологический диспансер, но для этого нужно пройти достаточно сложный путь. Нужно выявить, что ребёнок употребляет, обратиться в наркологическую службу, в наркологический диспансер. Там должны диагностировать, что у него действительно есть синдром зависимости от веществ.

Вот эта формулировка написана у наших ребят, у некоторых в заключении психиатра-нарколога: «синдром зависимости от веществ». То есть ни у кого не выставлен диагноз наркомания или алкоголизм, потому что детям практически это не выставляется. Это очень сложно определить.

Новые химические наркотики практически не определяются в анализах. Например, у нас есть регламент: ребята, которые убегают из учреждений, из центров социальной адаптации, из детских домов, проходят процедуру медосвидетельствования. Очень классно, что сейчас это есть. Но те анализы и экспресс-тесты, которые берут, не всегда показывают, что в организме есть химическое вещество.

Ребята об этом знают. Я доподлинно знаю, что, например, воспитанник употребляет. Говорю: «Ты употребляешь, давай что-то с этим делать». Он мне говорит: «Нет, хотите, пойду анализы сдам?» Он знает, что анализы ничего не покажут. Это тоже усложняет процесс.

Плюс все боятся связываться с наркологическим диспансером, особенно если это родители, потому что это учёт, это отметки, это клеймо. Родителям достаточно сложно, во-первых, признать, что твой ребёнок употребляет, и обратиться за какой-то доступной помощью, потому что это стыдно, это страшно, это показатель того, что ты как родитель не справился. Но это на самом деле не так. Это всё работает совершенно по-другому.

Родители, которые к нам обращаются, — у них паника, отчаяние, огромная тревога, и они не понимают, что им делать. Каждый из них говорит о том, что ему страшно испортить жизнь своему ребёнку.

То есть они не могут адекватно оценить ситуацию ущерба. Ребёнок употребляющий и учёт у нарколога… Здесь буквально стоит вопрос жизни и смерти, потому что передозировка может быть в любой момент. Эти странные наркотики — вообще непонятно, что там намешано.

У нас летом наш подопечный мальчик умер от передозировки, потому что он покупал одно вещество, а там оказалось другое. И, видимо, там какое-то разное количество нужно, либо разная концентрация. Дети умирают от передозировки. Родители не понимают всю серьёзность. Они боятся: «Раз наркоман, сейчас ко мне придут опека, ПДН и все остальные». А как оказать ребёнку помощь не знают — в стрессе это достаточно сложно сделать.

Связь с системой социальной защиты

М.И.: Вы находитесь в Нижнем Новгороде. Мы много слышали про перемены, которые сейчас в Нижнем Новгороде в социальной политике. Насколько вы включены во все эти перемены и межведомственное взаимодействия?

Е.М.: Мы вовлечены на все 100%, потому что у нас полный цикл профилактики социального сиротства. Мы работаем с кризисными семьями, где есть риск изъятия или отказа, с семьями, где дети уже в учреждениях, и с семьями, где родители лишены или ограничены в правах.

У нас есть свой кризисный центр для мам с детьми для временного проживания. У нас есть программа социальной адаптации постинтерната, потому что большое количество ребят, которые попадают в категорию кризисных семей, к сожалению, это выпускники детских домов — они в группе риска.

У нас есть система поддержки приёмных родителей и содействия семейному устройству. Также мы развиваем на территории Нижегородской области сейчас уже совместно с Министерством социальной политики институт временного ресурсного родительства. Это профессиональные временные семьи как альтернатива государственному учреждению.

Соответственно, мы в нашу единую модель включены в полном объёме. Мы помогаем и специалистам, где-то совместно ведём кейсы, образовательные мероприятия проводим для повышения профессиональных компетенций, супервизии проводим, и в целом ведём кейсы совместно с Министерством социальной политики.

Как устроен день в реабилитационном центре

М.И.: Расскажите, пожалуйста, про сам реабилитационный центр. Что это за пространство, сколько там людей, что там происходит?

Е.М.: Реабилитационный центр — это большой коттедж. У нас четыре этажа, есть баня, есть бассейн. Летом он на улице, зимой он внутри — это два разных бассейна. Есть спортзал.

У ребят есть терапевтический план на день — какие проходят группы, какие смотрятся лекции, какие приходят спикеры. С ними находятся консультанты по вопросам химической зависимости. Это ребята, имеющие тоже опыт употребления и выздоровления. Они получили профильное образование консультантов по химической зависимости, но важно, чтобы у консультантов был личный опыт — по принципу «равный-равному».

У нас есть медицинский психолог, есть подростковый психолог. Психиатр у нас находится в своём медицинском учреждении, и мы выезжаем.

У них есть расписание на день. Есть уборка, готовка, создание списков продуктов.

Естественно, это потом всё куратор по социальной работе и руководитель отсматривают, но в целом у ребят есть ощущение, что они принимают решения и это их ответственность. Это тоже важно.

Расписание дня:

• Утром зарядка, приведение в порядок комнаты, спального места
• Ребята готовят завтрак
• После завтрака — утреннее собрание. Обсуждают планы на день, обсуждают своё состояние: как у них по самочувствию, по ощущениям, по чувствам, по эмоциям
• Дальше у них лекция
• Затем приготовление обеда, обед, группа
• Перед полдником и после полдника у них время на написание своих дневников и на учёбу

У нас ребята учатся дистанционно. У них есть свой график, кто когда учится, своё расписание, потому что в реабилитации невозможно полностью обеспечить образовательный процесс, чтобы это было качественно и чтобы не страдал именно процесс реабилитации. Нам здесь приходится выбирать: либо мы ребятам сохраняем место в образовательном учреждении по принципу, чтобы не терять год, и они минимальную программу какую-то осваивают, либо проходит процесс реабилитации.

• Дальше у них малые группы, написание и сдача заданий
• Приготовление ужина, сам ужин
• Дальше у ребят мероприятия
• Потом итоги дня, гигиенические процедуры, подготовка ко сну

В зависимости от дней это могут быть творческие интервенции, спортивные мероприятия, йога. То есть в каждый день встроены мероприятия ещё на физическую активность, на творческие арт-практики.

М.И.: Сколько ребят в среднем или по максимуму может быть?

Е.М.: У нас сейчас 13 ребят, рассчитан ребцентр на 30 мест.

М.И.: Ребцентр похож на пионер-лагерь по расписанию, да?

Е.М.: Да, только с более строгим режимом. В плане того, что дисциплина — всё чётко расписано по плану. При этом важно, чтобы ребята всегда знали, в какой день что у них будет. У них всегда есть расписание, они к нему возвращаются, смотрят. Есть ответственный, кто всех собирает на мероприятия, говорит: «5 минут до мероприятий», чтобы никто не опаздывал.

Отличие основное, наверное, нашего центра от многих других взрослых: у нас некурящий центр. У нас нельзя курить никому. И у нас нет никаких физических наказаний. Нет никакого насилия ни эмоционального, ни физического. Это полностью запрещено.

Взрослая реабилитация устроена по-другому. Там есть различные наказания — они называются последствия, интервенции (там совсем другое обозначают, не профессиональный психологический термин, это про наказание). Человека могут облить водой, могут куда-то закрыть.

К сожалению, дети и подростки попадают во взрослые центры, потому что подростковых реабилитационных центров достаточно мало. Работать с подростками — это адский труд. Это очень сложно, особенно когда ты 24 часа находишься на смене. У консультантов такой суточный график.

Это закрытое пространство, где ребята живут большой терапевтической группой. Постоянно конфликты, потому что у ребят мало саморегуляции, они не умеют коммуницировать, они не знают, что такое безопасная ассертивная коммуникация, ненасильственное общение. Это приходится всё проходить с нуля.

Они этому учатся, они притираются, у них есть адаптация, они злятся на нас очень сильно, потому что мы их во многом ограничиваем. У нас есть границы и правила, нельзя просто делать всё, что хочется. Конечно, у них много негативных чувств возникает. Естественно, куда они это всё сливают? На консультантов, на психологов, на кураторов — на тех взрослых, которые их окружают.

Как понять, что реабилитация прошла успешно

М.И.: Как вы тогда ставите задачу? Как вы поймёте, что реабилитация прошла успешно? Давайте возьмём успешный кейс. Точка входа понятна — привезли ребёнка с зависимостью, с трудным поведением. И как вы поймёте: вот молодцы, сделали, задача достигнута?

Е.М.: Вот здесь зарыта самая-самая большая собака, потому что, во-первых, мы открылись в апреле, и у нас ещё нет выпускников. Второе: невозможно спрогнозировать, какой будет результат.

Мы со своей стороны делаем максимум. У нас есть программа реабилитации, которая включает в себя определённый терапевтический план — написание определённых заданий. Всё это рассчитано по времени.

Есть индивидуальный план работы — с чем мы работаем, какие мы привлекаем ресурсы, какие специалисты нужны для каждого ребёнка. У нас буквально индивидуальный подход.

Есть задания, которые пишут все ребята, потому что это важно для того, чтобы, допустим, осознать вообще, что я столкнулся с проблемой, какие риски это несёт, какой ущерб, как я в это попал, что меня туда привело.

Как мы понимаем, что пора переходить на другой этап? Мы смотрим по состоянию, диагностируем, как вообще подросток, что с ним происходит. У нас есть система оценки, плюс мы смотрим задания — что происходит с написанием, где были сложности, над чем нужно ещё поработать, написаны ли эти задания.

Дальше начинается постлечебный план. Это процесс реинтеграции. Начинается формат 3:3 — 3 дня подросток живёт в ребцентре и 3 дня — в центре социальной адаптации. Он продолжает работу над собой, но уже в формате вести свой быт не в центре общий, а свой, плюс профориентация, хождение на внешние группы.

3 дня в ребцентре человек проводит уже не как резидент, а как волонтёр. То есть он помогает тем ребятам в центре, но при этом также посещает группы, которые ему необходимы.

М.И.: Это довольно длительная по времени программа?

Е.М.: Программа на бумаге рассчитана на 8 месяцев. Программа фактически у каждого индивидуально, потому что есть условные 2 недели на написание задания, но каждый идёт в своём темпе. Мы никого не заставляем, мы никого не подгоняем, потому что важно, чтобы подросток это всё прожил и написал качественно.

Важно не написать, а всё это прожить, переработать, из себя достать. И кому-то может понадобиться 2 недели, а кому-то 2 месяца. И вот здесь самый главный вопрос, который ребят всегда волнует: на сколько я здесь?

Я всегда честно отвечаю, что я не знаю. И никто в этом учреждении не знает, как пойдёт твоя работа над собой, чем мы можем тебя поддержать и как помочь в том, чтобы это было, например, быстрее.

На вы что опирались, создавая центр

М.И.: Складывается картинка: подростковый реабилитационный центр — это что-то от пионерского лагеря, что-то от приёмной семьи, что-то от взрослого реабилитационного центра. Собрали, смешали. Какие там ещё есть ингредиенты?

Е.М.: Там очень много принятия, безусловного, очень много поддержки, потому что по-другому вообще никак. У нас есть консультанты, у нас есть кураторы по социальной работе, есть психологи, есть медиатор, потому что конфликты каждый день буквально.

Ребята сначала ворчали: «Какой медиатор вообще, кто это, зачем нам это надо?» А теперь они дают запросы еженедельно, у кого с кем должна состояться процедура медиации.

М.И.: Какие ещё у вас референсы? На кого вы смотрите, чьи практики изучаете?

Е.М.: Самое первое, на что мы опираемся — это наш негативный опыт. Мы собрали всех ребят, кто был во взрослой реабилитации, и стали с ними разговаривать на тему того, что не сработало, почему все до одного сорвались.

Оказалось, что никто не воспринимал их как подростков и детей. Они были в группе наравне со взрослыми, и спрос с них был такой же, как со взрослых. Но это невозможно. Не учитывается, что они могут не понять что-то с первого раза, не учитывается, что есть особенност и потребности подросткового возраста.

Плюс вот эта история из двенадцатишаговой программы — признать свою зависимость. Самое первое, с чем мы сталкиваемся, когда ребята приходят, — это огромный страх быть наркоманом, иметь это клеймо. Они задают один и тот же вопрос : «Если я наркоман, для чего я здесь, если я всё равно выйду и буду наркоманом?»

Для них вопрос формулировок имеет огромное значение. Мы пришли к тому, что вы не наркоманы, вы подростки, которые столкнулись с проблемой употребления. Да, есть аспект такой, как зависимое поведение и зависимость от химического вещества. И он действительно есть, и его нельзя не учитывать. Вам придётся его носить с собой всю жизнь и всегда помнить, что если я употреблю, то, скорее всего, я столкнусь с тем, что будет срыв.

Однажды к нам приехала тринадцатилетняя девочка, села и говорит: «Вы что, гоните, вы вообще куда меня привезли? Я думала, я в лагерь еду». Я говорю: «Ну, у нас почти лагерь». Она из детского дома. И она начала хамить. Сидит законный представитель, сидит социальный педагог из учреждения, сижу я. Она сидит между нами: «Что вы тут вообще устроили, что это за цирк?»

Я говорю: «Не разговаривай так со мной, пожалуйста». Она мне говорит: «Или что?» Я говорю: «Просто не разговаривай так со мной, пожалуйста». — «И что будет-то, я не поняла?» Я говорю: «Ну, мне неприятно». И она замолчала.

Мы с ней потом по этому поводу разговаривали. Она говорит: «Мне, во-первых, безумно стыдно, что я так себя вела. А во-вторых, для меня было удивительно, что меня просто по-нормальному попросили так не делать, потому что это неприятно кому-то. Мне не угрожали последствиями какими-то, меня не затыкали, меня просто попросили». Она говорит: «Я прямо растерялась».

Как финансируется ребцентр

М.И.: Получается, четырёхэтажный дом, полтора десятка подростков с круглосуточным пребыванием. Вы как минимум человек 10 специалистов перечислили. Это дорогая конструкция. Откуда деньги?

Е.М.: Это фандрайзинг. Мы существуем на пожертвования физических и юридических лиц. Грантов на это у нас нет. Мы пока не понимаем, как это можно подать на грант, потому что у нас очень специфичные расходы.

Понятно, что есть зарплата, огромная закупка продуктов, бытовой химии, средств гигиены, одежды, потому что ребята не все приезжают с чем-то. Аренда, коммунальные услуги. Пока это на пожертвования.

Мы, собственно, и провалились в финансовую яму сейчас по причине того, что проект дорогостоящий. Мы не могли его не открыть, потому что большая потребность. Мы, прежде чем открыться, искали партнёров, заручились их поддержкой, но в какой-то момент несколько партнёров перестали выходить на связь. Это одна из самых больших причин нашего кризиса. Мы остались без партнёров, которые планировали поддерживать реабилитационный центр. А фандрайзить на это безумно сложно. Никто не хочет помогать наркоманам. Люди сначала видят, что человек наркоман, а потом, что это подросток или ребёнок. Я услышал слово «наркоман», остальное уже не имеет значения. Соответственно, помогать наркоманам я не хочу.

Второй момент: я вообще не хочу этого касаться, потому что это где-то в какой-то параллельной реальности. Какая подростковая наркомания? Не существует такого.

Недавно во многих СМИ появилась новость, что у нас, на 54% за последний год снизилось подростковое употребление. Я не нашла, на что репортеры ссылаются. Мне безумно хотелось посмотреть, что за источники, но я не нашла никаких подтверждений.

Она не может на 54%, потому что только я получаю в день в среднем 60-70 сообщений в Telegram от родителей, от законных представителей, от приёмных родителей, из учреждений, от самих подростков. Она просто не может снизиться, потому что у нас переполнены следственные изоляторы по статье 228.

Я общаюсь с ребятами, которые в реабилитационный центр приезжают, с ребятами из детского дома — и они поимённо перечисляют: «Ещё вот этот, вот этот, вот этот употребляют». Они когда в реабилитационный центр приезжают, говорят: «А почему я? А у нас ещё знаете кто употребляет?» И весь список выкатывают, кто ещё употребляет.

Употребление не снижается, оно растёт.

М.И.: Для ребят пребывание в реабилитационном центре бесплатное, и государство вам не помогает?

Е.М.: Государство нам не помогает. У нас есть ребята, которые пребывают за пожертвование, потому что мы просто не можем физически принять всех бесплатно. Родительских детей мы берем за пожертвование. Нам просто надо их чем-то кормить.

Профилактика: что могло бы помочь

М.И.: Вы видите ребят уже в точке, когда они употребляют уже попались в ловушку наркомании. Как вам кажется, что является профилактикой?

Е.М.: Ничего. Не работает профилактика. Потому что зависимое поведение, оно же формируется отдельно от зависимости от вещества. У взрослого, у ребёнка, у подростка есть зависимое поведение, вещество появляется позже. На это зависимое поведение вещество прекрасно ложится, и тогда формируется химическая зависимость.

То есть зависимость она бывает разная. И соответственно, есть генетическая предрасположенность — её не стоит скидывать. Понятно, что зависимость не передаётся по наследству, но генетика существует. Есть ряд исследований достаточно серьёзных и обширных.

Есть неблагоприятный детский опыт, есть насилие, есть жестокое обращение, есть травма, горе утраты. То есть это тоже всё имеет значение. Поэтому как спрофилактировать у ребёнка, допустим, который вырос в алкоголизированной семье, где было сексуальное насилие, жестокое обращение, и единственный его выход был что-то употребить, чтобы не было так больно? Как здесь профилактировать?

М.И.: Одна из идей, которая, мне приходит в голову, то, о чём я слышу от коллег, Брюс Перри тоже об этом говорил — когда много хороших отношений, много целительных отношений, есть сообщества, где ребёнок получает поддержку. Например, спортивные команды, музыкальные коллективы, церковные общины, то есть когда вокруг есть люди. Я знаю истории, когда, например, ребята в очень рискованном положении оказались в хороших отношениях с родителями своих друзей. Эти родители говорили: «Приходи к нам, если что, оставайся ночевать». По крайней мере кормили, присматривали за ними. То есть нормальные отношения помогают ребятам не пойти за поиском утешения в какие-то деструктивные способы.

Е.М.: Конечно, это в целом не профилактика именно употребления, а это в целом бережное, заботливое, поддерживающее отношение к детям в трудной ситуации. Это, безусловно, всё так. Всё, что вы сказали, это работает, помогает, и это важно. И оно просто, в принципе, должно быть по умолчанию у каждого ребёнка — все эти ресурсы и возможности.

Самая классная профилактика, если наркотики перестанут быть доступными.

Я росла в начале девяностых, когда появился растительный наркотик. У нас там кто-то во дворе употреблял, но чтобы достать его, нужно было на изнанку вывернуться. Поэтому не было такого количества употребляющих, особенно детей и подростков.

А сейчас, если у тебя есть Telegram и чуть-чуть денег на карте. А если нет, то ты пошёл в магазин «Пятёрочку», украл шоколадки, продал их подешевле в ларёк, и у тебя есть денежка — ты можешь купить.

Мы буквально нашли закладку у нас у калитки нашего реабилитационного центра. Закладки — они везде.

Пока это будет в таком доступном формате, ни одна первичная профилактика не сработает, потому что так или иначе всегда найдётся какой-то ребёнок или подросток, которому вот этой поддержки и внимания не додали. Мы не можем же дотянуться до всех.

Как это работает? «У меня есть, я употребляю и всем расскажу, потому что я какой классный, смелый, отважный, раз я употребляю. Ещё у меня есть друзья, с которыми мне хочется поделиться, потому что это же классная штука. Пускай им тоже будет классно».

А ещё есть младшие ребята любопытные, например, в детском доме, которые приходят и говорят: «Ой, а что это у тебя? Я тоже хочу». Это же что-то такое в их понимании заоблачное, и я тоже буду крутой и причастной.

А старшие ребята тоже не глупые, и они говорят: «О, классно, зачем мне поднимать закладки и садиться в тюрьму? Сейчас я вот этого маленького отправлю». Это буквально наши кейсы. И он ему говорит: «Хочешь, я тебя угощу, но ты тогда идёшь вот туда-то и там поднимаешь».

М.И.: Вы упомянули, что летом погиб мальчик у вас от передозировки. Когда другие ребята видят и слышат истории гибели, это влияет на них?

Е.М.: С ним были ещё две девочки в этот момент и ещё один мальчик. Их было четверо. Девочек я забрала в реабилитационный центр в очень тяжёлом психоэмоциональном состоянии. Одна ревела очень сильно, вторая в каком-то таком замороженном состоянии.

Но они не перестали употреблять.

Буквально на прошлой неделе мы с ней разговаривали — с тех пор прошло четыре месяца — она сказала: «Я должна кое-что сказать. Вообще-то мне перед вами очень стыдно». Я говорю: «А что случилось?» — «Ну вот я только сейчас поняла, что у меня проблемы с употреблением, потому что я даже тогда приехала к вам употреблённой. И всё это время я обманывала и говорила, что я употребляла один раз».

То есть фактически она присутствовала, когда умер её молодой человек — это был её молодой человек, они встречались. Она знала, из-за чего он умер, потому что они вместе употребляли. И это её не остановило.

Зло неистребимо, добро тоже

М.И.: Можете ли вы рассказать историю, которой вы гордитесь? То есть очень много трудных историй. Я понимаю, мы часто сталкиваемся с очень жёсткими, сложными историями, но в то же время всегда есть и другая сторона — зло неистребимо и добро тоже.

Е.М.: Я горжусь тем, что мы делаем, потому что ребята, несмотря на то что им безумно сложно, это огромная работа над собой.

Когда они приезжали, они говорили: «Что у вас происходит? У меня всё нормально, учиться я не буду, ничего я не хочу». А сейчас у нас все ребята учатся.

Даже девочка, которая приехала и сказала: «Я учиться вообще никогда не буду. это всё полная фигня, эта корочка вообще ни для чего не нужна». А потом подошла, сказала: «Вообще-то я бы тоже хотела пойти учиться, мы можем что-то для меня сделать?». И поступила учиться.

У нас все ребята сейчас закреплены в образовательных учреждениях. Кто-то в школе, кто-то в онлайн-школе, кто-то в СПО, но так или иначе они учатся.

Я считаю, это, конечно, не столько наша заслуга, сколько их огромная работа над собой и их классное достижение. И я ими очень горжусь. Они каждый день просыпаются и с самого утра начинают эту работу.

Мы, взрослые, бежим из личной терапии, когда нам становится некомфортно. А здесь каждый день — вот это огромная психологическая работа.

Что дальше

М.И.: На этом этапе вашего профессионального развития, что занимает ваши мысли и чего бы вам хотелось?

Е.М.: Я точно понимаю, что всё, что мы делаем, имеет огромное значение. Мне хочется посмотреть результат, когда ребята выйдут. Для меня это очень важно — оценить, что из этого получилось.

И если это будет успешно, даже если там один-три подростка не будут употреблять, это уже огромная победа.

Конечно, хочется по итогу проект масштабировать, тиражировать, потому что это нужно, важно, и это огромная проблема, которая, к сожалению, только растёт как снежный ком. Хочется, чтобы как можно больше ребят знали, куда обратиться за помощью.

М.И.: Как наши слушатели могут вас найти и как можно помочь проекту.

Е.М.: Найти нас можно в любом поисковике, набрав «Благотворительный фонд Алиса». На сайте есть любые варианты, форматы помощи. Можно прямо на сайте, можно по реквизитам, можно помочь какими-то своими волонтёрскими инициативами, можно помочь как бизнес. То есть любые формы мы приветствуем. И для нас это важно, потому что это единственный наш источник финансирования реабилитационного центра.

Огромное спасибо за приглашение на интервью. Я с удовольствием смотрю, слушаю не только подкаст, но и в целом слежу за вами в соцсетях. Мы ходим с командой к вам учиться. Одна из коллег только закончила курс по основам семейного устройства.

Мы с вами знакомы давно, как с Институтом развития семейного устройства. С Людмилой Петрановской я встречалась, когда училась в школе филантропии. Она была нашим инсайд-спикером дважды. Очень люблю то, что вы делаете. Это правда очень классно, важно.

Беседовала: Марина Иванова