Сиротский опыт каждого ребенка уникален, поэтому наша работа — это и вызов, и творчество

Когда я была школьницей, я столкнулась с буллингом. Наверное, поэтому я с детства была уверена, что стану детским психологом. Мне хотелось помочь детям, которые вынуждены выживать среди сверстников.

Я начала работать психологом на третьем курсе института. Пошла, как и хотела, в школу: знала по именам и фамилиям 438 детей нашей школы, помнила истории, которыми они со мной делились.

Тогда я столкнулась с тем, что дети, которые ко мне приходили, не всегда были кровными детьми в своих семьях. Это было видно — если у ребенка не было мамы или папы, если он жил у бабушки с дедушкой, его поведение отличалось, но тогда я не могла сформулировать, чем именно. Меня это заинтересовало. Я начала работать с такими детьми. И со временем узнала про привязанность, и что дети с опытом сиротства — это особенные дети, которым нужно больше внимания и устойчивая опора.

А еще у меня была мечта взять приемного ребенка. Когда у меня было уже двое рожденных детей, мы удочерили Алену. Так я оказалась в теме приемного родительства еще и через личный опыт.

Сейчас я работаю в школе и одновременно в ИРСУ. У ИРСУ очень важная миссия: мы помогаем родителям найти опору, чтобы справляться со страхами и в конечном итоге — продолжать быть приемными родителями.

В своей работе с приемными семьями я использую детскую психодраму: вот как это работает

Когда семья обращается за помощью и первый раз приходит на психодраму, я говорю, что мы будем играть. У нас в ИРСУ есть большая коллекция игрушек-зверей, больших и маленьких.

Я прошу маму, папу и ребенка выбрать игрушку и объясняю, что это не диагностика, выбор ни на что не влияет и будет весело. Ребенок может взять крокодильчика, папа — большого бегемота, а мама — птичку.

Сначала я прошу семью поиграть в то, как им хорошо всем вместе. Потом спрашиваю: «А бывает ли, что у вас трудные времена и вы конфликтуете?»

Семья разыгрывает эту историю: «бегемотик делает вот так» или «крокодил поворачивается спиной и фырчит». Тогда у ребенка есть возможность показать через персонажа, что он чувствует. Иногда это чувство оказывается неожиданным для взрослых, они удивляются — и уже на первой сессии могут обнять ребенка и спросить, как ему помочь.

«Я стала детским психологом, потому что мне хотелось помочь детям, которые вынуждены выживать среди сверстников».

Иногда названное чувство становится участником психодрамы: гнев может превратиться в ящерицу, которая заползает на кого-нибудь.

Симптом можно тоже превратить в фигурку — например, ребенок грызет ногти. Тогда мы спрашиваем: «Как эта зверюшка мешает крокодильчику?»

Ребенок может честно ответить: «Мне стыдно, когда она приходит, но я не знаю, куда ее деть, и каждый раз плачу».

На следующих сессиях мы можем построить этой ящерице дом, кормить ее, отправлять в путешествие — то есть можем работать с симптомом так, как это видит ребенок.

Как правило, в начале мы играем с ребенком в питомник или в ферму. Строим ландшафт с помощью тряпочек: делаем реки, горы, снежные вершины, строим замки. Ставим домики и выбираем фигурки на роли хозяина и хозяйки питомника — это мужская и женская родительские фигуры. В домиках живут маленькие зверята, за которых играет ребенок.

Я спрашиваю, как хозяин с хозяйкой будут заботиться о малышах, которые остались без взрослых.

Некоторые животные любят жить у хозяев в домике — тогда для них надо сделать специальную подстилку, чтобы они не залезали в кровать. Это специальный метод, который позволяет немножко доняньчить малыша, которому нужно бережное и теплое отношение взрослых.

Постепенно в игре появляются разные сюжеты: к нам забрались браконьеры и украли крокодильчика, или звери утащили всю еду. Мы тогда прорабатываем тревогу — например, привозим зверюшкам новую еду целыми фурами.

Когда ребенок растет в терапии, мы меняем игру: ему уже не нужен питомник. Он понимает, что можно играть во что угодно — в освоение космоса, в путешествия, в школу и даже в детский дом, если эти воспоминания просятся наружу. Дети приносят мне все самое страшное, с чем сталкиваются во сне или наяву.

Доверие важнее слов благодарности

Первое занятие длится час-полтора, я не ограничиваю родителей во времени: бывает важно что-то обсудить именно на первой встрече. Мы обсуждаем запрос и с чем будем работать, я объясняю правила: нам нужно видеться раз в неделю, обязательно в одно и то же время, так как для ребенка важна устойчивость.

«Мой профессиональный путь похож на сказочную дорогу: я иду за клубком, который катится куда-то по лесу».

Обычно занятия длятся учебный год — с сентября по май с перерывом на новогодние каникулы. Каждые 4–5 занятий я обязательно встречаюсь с родителями, чтобы обсудить, нужно ли корректировать запрос. Мы всегда в диалоге.

Каждый ребенок — это что-то уникальное, несравнимое, и к каждому я буквально придумываю свой подход. Это вызов, потому что непонятно, какие вариации сюжета я буду давать в следующий раз конкретному ребенку. Это всегда неожиданно и ужасно интересно.

Родители тоже меняются в процессе, как и ребенок. Иногда они приносят мне свой стыд и вину, признаются, что кричат и срываются. Если они могут со мной об этом говорить — это высокая степень доверия. Значит, я обхожусь с их чувствами так, что родители ощущают себя в безопасности. Это важнее, чем любые слова благодарности.

Часто у приемных родителей не было опыта кровных детей, они очень растерянные, поэтому задача специалиста — поддерживать родителей. Я помогаю приемным семьям нормализовать ситуацию и находить способы самоподдержки.

Бывают случаи, когда полтора года работаешь, а поведение ребенка не меняется. Например, он убегает от объятий, потому что убежден, что он плохой и его нельзя обнимать.

«Но однажды мама мне пишет: «Катя, это невероятно — сын пришел обниматься! Мы взяли его в 1,5 года, и до 7 лет он отказывался от объятий. А сейчас сам захотел». Тогда я понимаю, что нашла правильные слова для игры, и хожу несколько недель счастливая».

Я испытываю чистое удовольствие и чувство радости, когда семья не сдается и честно продолжает приходить на занятия каждую неделю. Тогда речь идет уже не про спасение, а про совместную игру и развитие души.

Мой профессиональный путь похож на сказочную доргу: я иду за клубком, который катится куда-то по лесу. Я не говорю ниточке: «Ой, нет, куда ты меня завела?» Я ныряю в чащу и пытаюсь найти там свет.

Екатерина Панфилова, детский психолог ИРСУ.

Записала: Марина Иванова.

Над текстом также работала: Мария Мальцева

* Этот текст впервые опубликован в годовом отчете ИРСУ за 2025 год. Прочитать годовой отчет полностью можно на сайте ИРСУ