Я искала своего приемного ребенка по городам России, а он ждал меня в доме напротив. История встречи Анны и ее приемного сына-туркмена

Я собиралась попробовать себя мамой через репродуктологию, но в 2024 году у меня случился инфаркт. Мне тогда было 44 года. Болезнь закрыла пути к репродуктологам: все протоколы ЭКО стали для меня опасны. Врачи предупредили, что беременность может закончиться на кладбище и нет гарантий, что я выношу ребенка. Тогда я решила идти в приемное родительство.

К Школе приемных родителей я была настроена скептически: надо — значит надо. Но через три-четыре занятия оказалось, что пойти в ШПР — одно из лучших решений в моей жизни. 

Во-первых, я разложила по полочкам юридические шаги к усыновлению и опеке, потому что я в этом совершенно не разбиралась.

Во-вторых, я узнала про отношения привязанности. Хотя некоторые тренинговые упражнения про привязанность мне было выполнять тяжело, будто телегу до Калуги толкаешь, но у меня в голове появлялась ясность. Я думала, что даже если у меня не получится стать приемным родителем, я всё равно получила мощный терапевтический опыт.

В-третьих, у меня полностью рассеялись иллюзии, что детям иногда лучше находиться в детских домах, чем в семье. Я поняла: если успею в этой жизни — надо хотя бы одного ребенка оттуда забрать.

Интересная вы женщина! Хотите найти в детском доме здорового малыша

Всё лето 2025 года я собирала медицинские документы. Я настороженно относилась к психологическому обследованию, но моя психолог оказалась искренним прекрасным человеком. Мы до сих пор переписываемся. К осени я получила заключение органов опеки о том, что я кандидат в приемные родители, и начала искать ребенка.

Мой фильтр был жестким: от 0 до 3-х лет, группа здоровья от I до III. Я хотела грудничка, потому что, думаю, что чем меньше ребенок находится в системе, тем меньше он психически травмирован. Пеленание, памперсы и прочие заботы меня не пугали: когда-то я работала медсестрой в детском отделении, и умею всё это делать.

Также я просила исключить из поиска детей с хромосомными нарушениями. Конечно, жизнь непредсказуема, и если какое-то заболевание проявится, когда ребенок подрастет — я его не буду никуда возвращать. Но сознательно идти на особенного ребенка я не хотела, так как это мое первое родительство.

Искала я не по базе в интернете, а приезжала лично в учреждения и расспрашивала сотрудников о детях. Даже составила себе чек-лист по опекам в Московской области — где что понравилось, насколько объективны в каждом из учреждений социальные работники. Когда они узнавали о моих критериях, часто разводили руками:

— Интересная вы женщина! Хотите найти в детском доме здорового малыша.

— А кто не хочет? — невозмутимо отвечала я. — Но многие кандидаты требуют, чтобы им подали здорового светловолосого ребенка с голубыми глазами и славянской внешностью — а я согласна хоть на чернокожего.

Я объездила Москву и половину Московской области. Съездила в Казань. Узнала, что есть много детей узбеков, но мне объяснили, что Узбекистан практически всегда забирает своих сирот. Поэтому я не стала пытаться усыновлять кого-то из них.

Вы правда заберете малыша? Или потом вернете?

И вот в один чудесный день мне позвонили из Москвы и сказали: «У нас есть мальчик». Оказалось, что дом малютки, где ждал меня мой Руслан, находился без преувеличения через дорогу от моего дома. Я не видела его в базе, потому что мама Руслана из Туркменистана — и департамент очень долго, не понимал, как быть с малышом,  переписывался с посольством. Наконец нашли бабушку и дедушку Руслана, и они прислали официальное письмо на туркменском языке, что на ребенка никто не претендует. Вот тогда мне и позвонили.

Первым делом попросила не фотографию, а медицинскую историю. По профессии я кардиолог-реаниматолог и разбираюсь в таких вещах. Когда я увидела в истории родов оценку 9-10 баллов по шкале Апгар, я сразу подумала: «Где я еще найду такого здоровяка?» Когда я приехала знакомиться, Руслану было уже пять месяцев. Нянечки со второго моего визита начали мне говорить: «Вы его сейчас к рукам приучите, а потом вернете». Я отвечала: «Потерпите немного — я сделаю документы и заберу его».

Работа социальных работников в домах ребенка эмоционально очень тяжелая. Мне показалось, это выжженные до дна люди. Помню одного молодого парня-сотрудника, он поразил меня безнадежностью, которая застыла в его глазах, когда он спросил меня: «Вы правда заберете малыша? Или потом вернете?» Но я не колебалась. Уже на третьей встрече я оценивала диагнозы Руслана не с позиции «будет ли это в моей жизни», а с позиции «как решать эту проблему».

Русланом, кстати, назвала его тоже я. Так как мать оставила малыша в роддоме на третий день, имя ему давал дежурный врач, и оно не имеет никакого отношения к его корням. 

Был сиротой, а теперь любимый внук и племянник

Чтобы заниматься поисками ребенка, я скорректировала рабочий график — начальство пошло навстречу. Но я никому не афишировала, что готовлюсь стать приемной мамой. Не знала ведь, получится или нет. Поэтому мой уход в декрет стал для коллег сюрпризом. Все удивились, но Руслану обрадовались.

Живем мы сейчас на два дома: половину недели в Москве, половину — в загородном доме у бабушки. Бабушка обожает Руслана, это ее первый внук и лучший друг. Сестра и ее муж тоже с удовольствием тискают Руслана при каждой встрече.

Сейчас я наслаждаюсь материнством — прикормами, памперсами. Многие диагнозы Руслана снялись. По характеру он очень активный и упрямый. Я и сама упрямая, поэтому мне он поняен.

Я чувствую, что он точно мой, и вижу, как формируется наша привязанность. Сейчас моя главная цель — оформить усыновление, чтобы, если со мной что-то случится, Руслан остался в нашей семье. 

Записала: Марина Иванова

Над текстом также работала: Мария Мальцева