Сироты — разные! Пять типов привязанности у детей-сирот: как помочь каждому из них. Интервью с исследователем привязанности Марией Чупровой

Научный подвиг ценой здоровья

М.И.: Маша, сейчас ты работаешь у нас в ИРСУ, у тебя есть опыт приемного родительства и ты написала большое исследование «Нарушение интерперсонального развития у детей-сирот без опыта жизни в семье». Расскажи, пожалуйста, о своем профессиональном пути.

Мария Чупрова: Я закончила Московский государственный психолого-педагогический университет в 2003 году и встала перед выбором — что мне делать дальше. В итоге решила идти в аспирантуру и писать кандидатскую диссертацию. При этом я параллельно работала простым психологом в детском садике.

Изначально у меня не было представления, о чём должно быть моё исследование. Но так получилось, что жизнь связала меня с Виктором Кирилловичем Зарецким, моим научным руководителем, и я стала писать кандидатскую под его руководством.

Работа над кандидатской далась мне тяжело. Потом на защите мне сказали, что я совершила научный подвиг, потому что за три года я исследовала всё, что происходило на тот момент в России по теме сиротства. Анализировала очень много социальных проектов, общалась с разными людьми. В 2003 году, тема сиротства развивалась уже достаточно активно, хотя это было еще самое начало.

Кандидатская из меня выжала все соки. Мы с Зарецким писали на двух ноутбуках, а перед защитой я буквально пять суток не спала. Я должна была упасть физически, но все силы мои мобилизовались, и организм как-то выдержал. А вот после защиты я очень сильно заболела. И потом полтора года вообще не могла ничего открывать по этой теме. Я сказала «Всё, никаких диссертаций в моей жизни больше не будет». 

У этого интервью есть аудиоверсия:

22 года я занимаюсь темой сиротства

М.И.: Что тебя вернуло в тему сиротства?

Мария Чупрова: Я отправилась восстанавливать здоровье в Черногорию. А в это время на ректора моего вуза вышел фонд, который хотел сделать образовательный центр для детей-сирот. Идея заключалась в том, чтобы объединить усилия православной церкви, бизнеса и науки. Там был спонсор из бизнеса, очень активный. Они обсудили с ректором проект, сами всё решили и написали мне в Черногорию: «Маш, у нас есть шикарный проект. Мы подумали — ты идеальный человек, чтобы его возглавить».

Я вернулась в Россию и сказала: «Ну, хорошо». Там был действительно очень хороший задел по созданию образовательного центра, мы многое сделали. Но когда уже практически всё было готово, сняли [мэра Москвы] Лужкова, и проект повис на паузе. Через год [новый мэр Москвы] Собянин утвердил спонсирование, но я к тому времени уже ушла работать в школу, образовательный центр запускали без меня.

Затем меня пригласили на работу коллеги из фонда «Виктория». Сперва моя работа была сосредоточена на приёмных семьях России. Потом в «Виктория» я возглавляла проект профилактики сиротства — то есть работала уже не с приёмными родителями, а с неблагополучными семьями. Это был очень интересный заход и важный опыт.

Потом я ушла работать в девятнадцатый детский дом. Там [директором] был [Леонид Львович] Митяев. Он сказал, что ему нужны не психологи-практики, а методисты. И я занялась методической работой по ШПР [Школе приёмных родителей]. Это был как раз год, когда ШПР стала обязательной, и мы развивали это направление: создавали сообщество, обучали специалистов в Москве.

Я остаюсь в этом учреждении до сих пор, оно сменило, по-моему, четыре раза своё название. Я тоже успела поменять несколько направлений деятельности: я была методистом, потом сказала, что хочу всё-таки уйти в практику. Потом нас накрыл ковид и я систематизировала работу ШПР на дистанте.

Получается, как я в 2002 году начала писать диссертацию — так уже 22 года и занимаюсь темой сиротства.

Немейнстримная диссертация

М.И: Расскажи про твою диссертацию. Если я правильно поняла, ты изучала, чем дети, которые воспитываются в детском доме, отличаются от детей, которые воспитываются в семье?

Мария Чупрова: То, что ты описываешь, —  такая мейнстримная диссертация восьмидесятых-девяностых годов. Очень много диссертаций было защищено из серии: дети-сироты плохо коммуницируют, а семейные дети лучше. У этих интеллект такой, у этих такой. Мне и Виктору Кирилловичу эта идея казалась грубоватой, потому что на самом деле все дети-сироты разные. И способы выживания, которые они выбирают, тоже разные.

У нас было несколько зацепок для темы кандидатской.

Первая зацепка заключалась в том, что Виктор Кириллович тоже достаточно много работал в теме сиротства. И уже до меня он столкнулся с тем фактом, что чаще всего [в сиротские учреждения] ]возвращали детей без опыта жизни в семье. При том что приемным семьям оказывали мощную поддержку.

Вторая зацепка появилась, когда Виктор Кириллович попал на защиту кандидатской аспирантки МГУ, Юли Михайловой. Она работала в доме ребёнка и изучала развитие эмоциональной регуляции. Юля брала для исследования более-менее здоровых детей и наблюдала в течение нескольких лет, как ребёнок ест, спит, как общается со сверстниками и встречает взрослых. Потом она загрузила все данные по детям в математическую статистику, и матанализ выдал ей пять вариантов эмоционального развития ребёнка.

Чем исследование Юли (и моё тоже) сильно подкупает — она заранее не выдумывала никакой теории. Когда математическая статистика показала, что есть статистически значимые различия в развитии детей — Юля начала их анализировать.

Юля вывела гипотезу о том, что у ребёнка, который воспитывается в учреждении, происходит перестройка психики после кризиса одного года (а кризис одного года у них обычно проходит позже, где-то в год и восемь). Природой задумано, что у ребёнка должен быть некий значимый взрослый, и когда ребёнок видит, что этого самого взрослого нет, ему приходится как-то выживать. Юля предположила, что эта эмоциональная перестройка — это способ выживания, и она закрепляется у детей на всю жизнь.

Виктор Кириллович, который присутствовал на защите кандидатской, заинтересовался: а правда ли это так? Отсюда и родилась идея нашего исследования.

Целая детективная история: как в Москве найти детей-сирот

М.И: Как ты проводила исследование?

Мария Чупрова: Я взяла у Юли данные детей, за которыми она наблюдала, но получилась засада. Когда Юля писала кандидатскую, система была такой, что дети содержались в доме ребёнка только до 4 лет, а после распределялись по всей Москве. Передо мной встала странная задача: мне надо было как-то разыскать этих детей. С учетом того, что их ещё и переводили по нескольку раз в разные учреждения, а кого-то забрали в семью, у меня получилась целая детективная история.

С учреждениями приходилось договариваться, чтобы меня пустили. В те времена они ещё были закрытыми. Я могла прийти и попросить ребёнка на несколько встреч, но я не могла, как Юля, наблюдать его всегда.

Потом надо было понять, что у них исследовать. Одно дело, когда Юля смотрела, как ест и спит годовалый ребёнок. А что смотреть, когда ему 4-5 лет? Я тогда, можно сказать, ночевала в Ленинке и изучала все исследования и методики, которые проводились до меня. Я просмотрела чуть ли не 2000 авторефератов. Виктор Кириллович поражался: «Мария, только твоё обаяние может работать так, чтобы тебя пускали везде — и в архивы, и к детям».

Получилось несколько этапов исследования. Первый этап — когда я на детях проводила максимально много методик, около 50. Потом их количество уменьшилось до 30, а потом и до 15. Дальше мне надо было проанализировать полученные данные.

Различия между повзрослевшими детьми тоже были. Но когда мы начали описывать, в чём они заключаются, стало понятно, что речь идет уже не про эмоциональную регуляцию, а про способы взаимоотношения со значимым взрослым. Это те пять способов, которые сегодня рассказываются во многих ШПР.

При этом наглядных схем, к которым мы привыкли, в самой кандидатской нет, потому что она написала сухим научным языком со множеством сложных терминов. Но Виктор Кириллович всегда меня учил: «Кандидатская будет котова, когда ты сможешь рассказать её за 5 минут любому ГИБДДшнику». Так и родились эти наглядные схемы.

Почему психика детей без опыта семьи нарушена сильнее

М.И: Сироты без опыта семьи всё-таки отличаются от других сирот?

Мария Чупрова: У меня было две контрольных группы. Первая — это дети, которые хотя бы до двух-трёх лет пробыли в семье, а потом по тем или иным причинам попали в детский дом. Вторая группа — это домашние дети.

Получилось доказать, что дети-сироты, которые с самого рождения воспитывались в детском доме, сильно отличаются от детей из контрольных групп. Дети без опыта в жизни в семье нарушены по типу недоразвития. А дети, которые были в семье, нарушены по типу искажения. Нарушение по типу искажения всегда легче компенсировать, чем нарушение по типу недоразвития. Приведу пример: если у человека нет руки, её невозможно вырастить. Если рука есть, пусть даже не очень функциональная, мы можем начать её разрабатывать.

Моя кандидатская поэтому и была такой значимой, потому что родители и специалисты читали её и узнавали в моих описаниях детей, с которыми они общались. Я просто структурировала весь этот опыт.

Пять вариантов развития детей: объяснение как для «ГИБДДшника»

М. И.: Расскажи мне, как ГИБДДшнику, про пять вариантов развития ребёнка за 5 минут.

Мария Чупрова: Представь себе картинку, на которой изображена фигурка ребёнка и фигурка матери. Между ними есть связь, я рисую её двумя стрелочками: стрелочка от ребёнка, стрелочка от мамы. Это их привязанность друг к другу.

И если мы представим пять таких картинок, то:

Первая категория — это дети, которые хорошо развивались в детском доме. Их хвалят воспитатели, потому что они достаточно сохранны интеллектуально и эмоционально. Они часто помогают с другими детьми: построиться на прогулку, собрать на завтрак. Но я обнаружила, что образ взрослого в их картине мира разрушен. То есть фигуру матери на нашей схеме я перечеркиваю.

Этот феномен обнаружила ещё Анна Фрейд, дочь Зигмунда Фрейда. В ее детском доме жили в одной команте дети, родителей которых расстреляли. И когда она их взяла в учреждение, дети вели себя как некий единый организм: одновременно плакали, одновременно ходили в туалет, делали одновременно абсолютно всё. И если кого-то из детей уводили из группы, то все остальные дети выходили из эмоционально стабильного состояния, пока их не воссоединяли. Происходит такая переориентация: раз взрослого нет, они сохраняют себя, сохраняют вот эту возможность привязываться, выбирая объектом привязанности окружающих детей.

Вторая категория— это дети, которые разрушают себя. На нашей второй картинке будет перечёркнута не мама, а сам ребёнок.

Я часто сравниваю их состояние с замиранием. Мы знаем о животных или насекомых, которые впадают в спячку, когда становится холодно. И пока не наступит благоприятная среда, они могут вообще не развиваться. Спячка может длиться несколько лет. Дети второй категории примерно такие же. Они как будто говорят: «Я попал куда-то не туда, так быть не должно, я в этом развиваться не буду».

Но во время диагностики оказывается, что у них есть хорошее представление о том, какой должна быть мама, как она должна заботиться и какие должны быть с ней отношения. Это как раз та категория детей, про удивительный прогресс которых часто пишут на форумах: после полугода жизни в приёмной семье все диагнозы проходят, ребёнок вырастает на 20 сантиметров, быстро развивается. Этот скачок происходит, потому что они попадают в правильную среду. А пока мамы нет, они замороженные.

Третья категория — это дети, которые перечеркивают вот эти две стрелочки между взрослым и ребёнком. Такие дети понимают, что нет взрослого постоянного и нет глубоких отношений, но можно с каждого взрослого что-то поиметь. Вместо качества они берут количество. Они к каждому сядут на коленки, каждого назовут мамой, каждого приласкают. Образ таких детей всем, кто работает в нашей сфере, достаточно известен.

Четвёртая категория — это дети, у которых перечёркнуто всё: и ребёнок, и стрелочки, и мама. То есть психика детей не выдерживает той ситуации, в которую они попали, и разрушается. У них либо шизофрения, либо аутизм.

Пятую категорию Юля называла «детьми с автономным развитием». В их схеме я ничего не перечёркиваю. Они умудряются сохранять и себя, и взаимоотношения, и взрослого. Вопреки всему. Это удивительные дети, которые вопреки всей системе остаются сильными личностями.

Когда я рассказываю про них, я иногда вспоминаю Виктора Франкла. Это австрийский психиатр, он прошел концлагерь и рассказывал, что там были люди, которые оставались собой. Например, в ситуации, где царят полный хаос и антисанитария, человек всё равно каждый день чистил зубы. Или все падали от усталости и хотели только добраться до кровати и поесть, а этот человек ещё читал по ночам Библию. То есть это люди, которые делали что-то, чтобы сохранить себя. Они не давали превратить себя в номер.

Система в детских домах тоже пытается обезличить ребёнка: вот все одинаково сели на горшок, все одинаково пошли. Это хорошо показано в фильме «Блеф, или С Новым годом!» Нет какого-то индивидуального отношения, нет видения потребности ребёнка. И дети из пятой категории бунтуют против этого. Юля описывала одного ребёнка, который измазал какашками всю группу, и воспитателю приходилось считаться с его мнением, с потребностями. Или была одна девочка, которая ничего не делала, пока её по имени-отчеству не называли. То есть это дети, которые пытались хоть как-то сохранить к себе отношение, как к личности. Показать взрослым, что они здесь не номер.

Что происходит с детьми, когда их забирают в семьи

Первая категория детей очень рискованная, потому что среди них большой процент по возврату. Когда я искала таких детей из кандидатской Юли, многие из них уже успели попасть в семьи и были возвращены. Это ребёнок, который не признает взрослого как объект, у которого он должен учиться. И семьи не выдерживают, потому что понимают, что они ребёнку на самом деле не нужны.

Вторая категория детей — это те, которых Юля называла «заморыши». Такие все сопливые, худющие. А [приемные семьи] хотят ведь красивеньких. И Юля всё время говорила приемным родителям: «Берите заморышей!» Потому что это как раз та группа детей, которые дают благодатный скачок в развитии.

Третья категория детей тоже достаточно тяжела для приёмных родителей, потому что ребёнок называет мамой любого человека. И готов уйти с любым красивым взрослым. Требуется очень много сил, чтобы потребность в привязанности именно к своему взрослому стала глубокой.

Четвертая группа детей никогда не доходит до семей.

Дети из пятой категории часто очень одаренные, очень творческие. Главное, чтобы они попали в неавторитарные семьи, которые сумеют уважать их самобытность и дадут им развиваться.

Что происходит, если дети остаются в учреждениях

Дети из первой категории, как ни странно, обычно плохо заканчивают. Почему? Потому что у детей есть привязанность к группе, а наша система постоянно и хаотично переводит детей из учреждения в учреждение. Могут, переводить из группы в группу из-за здоровья. И также, как ребёнок теряет объект привязанности в виде взрослого, здесь ребенок достаточно часто теряет объект привязанности в виде своих сверстников. По опыту моих наблюдений, очень часто эти дети входили в разрушающее поведение, потому что у них происходила та же травматизация.

Дети из второй категории, если остаются в учреждениях, становятся ещё более недоразвитыми — эмоционально и физически. Состояние их здоровья ухудшается, нарастают болячки.

Третья категория детей — они так и скользят, собирают внимание со всех понемножку.

Четвертая категория детей — понятно, что заканчивают в психиатрических больницах.

Дети из пятой категории пытаются воевать с системой. А система сильнее, чем дети. Ей невыгоден ребёнок, который возмущается и приносит воспитателю неудобство. А когда воспитателю неудобно, происходит одна госпитализация, потом вторая, потом третья, и ребёнок превращается в овощ. Я видела в кандидатской Юли и наблюдала сама, как такие дети тоже заканчивают в психиатрических больницах. И это частая история.

В какую сторону можно было бы развивать исследование Юли?

М.И.: Получается, этих ребят сначала изучала Юлия, а потом ты. Получилось такое длительное лонгитюдное исследование.

Мария Чупрова: Да, такого лонгитюда даже в мировой науке нет, чтобы детей из учреждения наблюдали так долго. Юля их наблюдала с нуля до четырёх, я подхватила с пяти до девяти. И мне все говорили: «Маш, ну напрягись еще чуть-чуть, попробуй этих детей посмотреть в подростковом возрасте — это было бы вообще шикарно». Я сама понимаю: это был такой хороший прецедент, и я могла бы написать докторскую. Но я правда была не в состоянии открыть свою кандидатскую даже через полтора года…

Была попытка посмотреть дальше. В какой-то момент нашлась аспирантка, которая хотела найти “моих” детей и она вроде написала кандидатскую. Я дала ей входы-выходы. Но у меня было настолько сильное отторжение, что я даже не прочитала, что у неё получилось. Возможно, в какой-то момент я попробую найти её исследование.

М.И.: Мне очень жаль, что с тобой, с молодым учёным, так обошлись, вместо того чтобы поддержать. Жаль видеть, в каком состоянии находится отечественная наука.

Мария Чупрова: Я не могу сказать, что меня не поддерживали. Просто у меня было огромное количество учреждений, огромное количество исследований. Плюс я параллельно работала. Это же нагрузка ещё и физическая. Кандидатская получилась мощная и во многом мне аплодировали.

М.И.: Говоря о поддержке, я имею в ввиду, что к тебе должны были бережно относиться. Условно, какие-то люди должны были заплатить тебе миллион денег и сказать: «Так, спи хорошо, питайся вкусно. Вот тебе ассистенты, секретари, пользуйся всем, что нужно. Только сделай это исследование». Чтобы ты не работала за троих.

Мария Чупрова: Я рада, что исследование состоялось. Кандидатские, которые написаны просто так, чтобы защититься, — это одно. А когда ты изучаешь то, что вызывает настоящий интерес, — это круто! Я очень благодарна Виктору Кирилловичу: он потрясающий руководитель, который много вложился и тоже не спал со мной ночами. У нас был настоящий научный драйв. А самое главное, с защиты кандидатской прошло больше пятнадцати лет, а история живёт. О ней говорят в школах приемных родителей.

Тут есть ещё два захода.

Первый заход психотерапевтический — как работать с каждой группой детей, чтобы им помочь. Это же самое интересное, и у нас с Виктором Кирилловичем был соблазн исследовать еще и в этом направлении, но в кандидатской важно остановиться.

Второй заход — понять, правда ли их психика сформировалась такой навсегда. У меня есть гипотеза, что на самом деле дети всё равно меняются в зависимости от опыта, который получают.

Например, у нас есть опыт с первой категорией детей, которые привязаны к сверстникам. При подборе родителей им важно найти многодетную семью. И тогда дети формируют привязанность сначала к детям, а потом через них учатся формировать привязанность к взрослым. Вечером, например, все побежали обнимать папу после работы — и этот ребенок тоже побежит. Он повторяет за другими детьми и потихоньку учится.

У меня было практико-ориентированное исследование, дальше было важно сделать шаг прикладного характера. Проводить диагностику детей в учреждениях, что сильно помогло бы в подборе семей. Чтобы мы давали ребёнка из первой категории родителям, которые умеют выдерживать отвержение и не разрушаться. Или чтобы мы могли подбирать для ребёнка родителей, которые готовы вкладываться в его развитие и не боятся диагнозов.

Я сожалею не о науке — наука выживет и без нас — а про практику. Для каждой категории детей должна быть своя семья и своя реабилитация. А этого не произошло, понимаешь? Вот здесь оказался большой провал.

О процессе подбора семьи и ребенка: три кита системы

М.И.: Да, когда в ШПР мы рассказываем про типы привязанности, нам часто задают вопрос: «А как понять, какой передо мной ребенок?». К сожалению, у детей нет бирочки, на которой было бы указано, что этот ребёнок на 70% с такой-то стратегией, а на 30% с такой, и поэтому ему будет лучше в такой-то семье. Приёмные родители словно засовывают руку в черный мешок и не знают, с чем окажутся.

Мария Чупрова: Это как раз то, что Мария Феликсовна Терновская долго пыталась донести. Чтобы система работала и не было возвратов, должно быть несколько китов.

Первый кит — подготовка родителей.

Второй кит — подготовка детей в учреждении. Если это ребёнок после неблагополучной семьи или пострадал от насилия, с ним надо проводить психотерапию, работать над образом семьи. Если он потерял родителей, должна быть помощь в проживании горя. Нужно проводить диагностику, чтобы понять, какая ребёнку нужна семья. Это база, а у нас её нет ни в каком виде.

Дальше должен происходить сам подбор семьи, который сопровождается специалистами. Один специалист знает особенности семьи, а другой — видит особенности ребёнка. И они должны вместе обсуждать каждого кандидата в приёмные родители. Это то, чем девятнадцатый детский дом занимался много лет.

У нас нет такой системы, и это сильно аукается. Я знаю это, потому что долгое время была в московской комиссии по возвратам. Туда также входит департамент, общественные представители приемных родителей и службы, которые сопровождают конкретного ребёнка и семью. И я видела, как много происходит ошибок из-за того, что никто не помогает родителям в подборе. Они, родители, могли бы справиться с ребенком из другой категории, а вот этого не выдержали.

Третий кит — сопровождение. Какая бы семья ни была, каким бы ребенок ни был, как бы их ни готовили — дальше начинается непосредственная жизнь семьи и ребёнка. И происходит много кризисов. Здесь важно, чтобы семью поддерживали, потому что бывают такие дети, которых надо вытягивать всем миром. Если поддержки нет, риск возвратов сильно возрастает.

Вот эти три кита обязательны, чтобы система работала и существовала профессиональная помощь. Сейчас из этого списка у нас есть только ШПР: программы, тренинги. Хотя бы что-то есть.

А остальные киты совсем провальные. В учреждениях на одного психолога приходится сто детей. Ни о какой психотерапии и речи не идёт.

Родитель после ШПР остаётся сам по себе: вот банк данных, вот дети, выбирайте сами.  И каждый подбирает кто во что горазд. На службу сопровождения семья ещё может встать куда-то, и, дай Бог повезет, попадется хороший специалист. А где этот специалист во время подбора ребёнка?

Качество сопровождения тоже совершенно разное в регионах. Если оно формальное, просто для галочки — посмотрели, сказали, что всё хорошо, и ушли — это, конечно, неполноценно.

Понимание внутренних ценностей дает мне силы оставаться в системе

Мария Чупрова: Приёмное родительство похоже на родительство детей с инвалидностью. Именений на законодательном уровне и в обществе добились сами родители детей-инвалидов. Конечно, есть родители с разным уровнем потенциала. Но они были заинтересованы в том, чтобы ввели инклюзию в садиках и чтобы поменяли какие-то законы. Они продвигали свои интересы.

Приёмные родители с большим организационным потенциалом и с харизмой тоже меняют эту сферу. Они создают сообщества и фонды. Меняют законодательство. Я не умаляю роль наших специалистов и чиновников, но правда в том, что «спасение утопающих — дело рук самих утопающих».

Я вижу, что система меняется очень быстро благодаря тому, что много людей прикладывает много сил. За 20 лет произошел огромный скачок. От закрытых учреждений, где дети были сами по себе и никто не знал, что на улице детский дом находится, — мы пришли к тому, что у нас появилось много желающих стать приемными родителями.

М.И.: Да, мы видим изменения и по количеству детей. До двенадцатого года в детских домах содержалось 200 тысяч детей, в двенадцатом году — 150 тысяч. Сейчас цифра уменьшилась до 35 тысяч детей.

Я слышу от коллег, что больше нет детей, которые всю жизнь провели в учреждении. Если малыш оказывается в системе, его забирают. Те ребята, которые задерживаются в системе, это обычно дети с какими-то особенностями. У них либо инвалидность, либо какая-то неопределённость с их кровной семьёй. Либо это ситуация, когда принимается решение не разделять братьев и сестёр, потому что им так лучше. А устроить в семью сразу нескольких ребят сложнее.

Если говорить про набор в школу приемных родителей — мы открываем запись на 2-3 дня, и у нас полностью набираются все группы. А мы только одна из ШПР. Даже в пределах Москвы есть большой интерес. Общественное мнение сильно изменилось, и на самом деле хотелось бы описать и осмыслить эти колоссальные перемены.

Мария, у нас есть вопрос от слушателя Людмилы Петрановской: «Маша, вы делали исследование до того, как стали приёмной мамой и начали работать с приемными родителями и детьми. Есть ли что-то, что с годами вы видите иначе?»

Мария Чупрова: Наверное, нет. Потому что эта система, как бы её ни прикрывали и не пытались законодательно изменить (даже несмотря на 481-е постановление), по-прежнему разрушает детей. Я знаю, что так быть не должно. И я пронесла эту мысль, как аксиому, в течение всех 22 лет.

У меня есть моё профессиональное видение, которое тоже развивается. Но я понимаю, что те же самые чиновники, те же самые специалисты в детских домах, какие-то другие люди — они не обязаны это знать. И моя задача что-то изменить в системе, и я делаю это по мере сил и возможностей. Мне иногда задают вопрос: «Маш, как ты не выгорела за столько лет?». Слушатели ШПР иногда говорят: «Как вы можете столько с нами возиться?». Да, я вижу, сколько совершается ошибок, сколько поломанных судеб — у детей, у семей. Много горя. Бывает какой-то спад или даже отчаяние, но понимание внутренних ценностей дает мне силы оставаться в этой системе.

Помогают ли знания о травме, когда становишься приемным родителем

М.И.: Вопрос от слушателя Дина Магнат: «У тебя есть большое понимание, как устроена травма в отношениях привязанности. Когда ты становишься приемным родителем, знание помогает или ни на что не влияет? Например, человек хорошо разбирается в стадиях проживания горя. Но когда он сам находится внутри горя, он всё равно проживает это состояние».

Мария Чупрова: Проживание горя — хороший пример. Мы живые люди, и наши интеллектуальные знания не могут ускорить эмоциональную сферу или заглушить боль. Пусть я сто лет профессионал, я тоже унываю, тоже иногда нахожусь на грани депрессии, и мои знания не могут выдернуть меня из этого. Наверное, мой ответ прозвучит странно. Но именно понимание, что я не могу себе запретить чувства и что это нормально, — именно это в конечном счете и дает силы.

У меня очень непростой ребенок, и мне не стыдно рассказывать людям, которые тоже в приемном родительстве, про то, как мне плохо и как я разрушаюсь. Потому что самая большая засада у психологов, когда они чувствуют себя сапожником без сапог. Я тоже слышала из своего окружения: «Чему же ты людей на ШПР учишь, раз сама на ребенка жалуешься?». А я тоже человек, и я также устаю, и я также имею право сожалеть, плакать и просить помощи.

Меня поразила история, когда где-то в Пермской области женщина убила двух приемных детей. При расследовании оказалась, что она чуть ли не заслуженный педагог, проработала в детском доме 25 лет, и у неё была куча наград. В какой-то момент детский дом расформировали, и она взяла детей. Но одно дело работать педагогом, даже с огромным опытом, а другое дело, когда у тебя дети в семье. Дети у неё были непростые, уже достаточно взрослые, и было много негатива. А ей было стыдно обратиться за помощью. И в какой-то момент её накрыл аффект.

Это трагичная история про то, что если мы профессиональные психологи и прошли ШПР, мы как будто должны превратиться в супер-людей. У меня точно этого нет. Я помню, ещё когда в аспирантуре лежала в больнице, мне должны были делать уколы. И тётушки в палате говорили: «Маш, какой же ты психолог, если ты уколов боишься?» А я отвечаю: «Не знаю, какие психологи уколов не боятся. Я боюсь!» Общество любит на нас давить.

Если перепрыгнуть через этот стыд и попросить о помощи, — если вокруг есть люди, которые не осудят и готовы принять с пониманием: «угу, мы тут, тебе сейчас нужно вот это» или «ты не сходишь с ума» — это ощущается, как будто у тебя температура 40. Ведь неважно, врач ты или водитель — когда ты болеешь, тебе плохо и просто нужна помощь.

После опыта приёмного родительства мне стало очень жалко приёмных родителей, которые остаются один на один с неким общественным мнением, которое тычет пальцем и дает какие-то свои рекомендации. У меня уходит колоссальное количество сил прощать тех людей, которые не проходили ШПР. Я веду её много лет и вижу, с каким запросом люди приходят и какие они уходят через два месяца. Это совершенно разное понимание. Люди, которые не посещали курсы, опираются на тот опыт, который у них есть. И я понимаю, что это я специалист, и я должна им объяснять. Но объяснять всему миру ШПР — это очень сложно.

М.И.: Есть ли сейчас какая-нибудь мысль или идея, которая занимает твои мысли?

Мария Чупрова: Я сейчас больше ощущаю себя приёмной мамой. У меня этап сложного выравнивания непростого ребенка. Такое ощущение, что я как профессионал немножко развалилась, если честно. Я у вас в ИРСУ начала вести Школу приёмных родителей, и будто заново учусь ходить.

Когда ты погружен в отношения с детьми, очень сложно удерживать ещё и профессиональную позицию. Поэтому моя главная задача — выровняться на фронте как приемная мама. Пока, к сожалению, не так много получается из того, что мне хотелось бы. Поэтому мне как профессионалу сложно сказать, что я сейчас хочу. У меня сейчас идея — хотя бы остаться профессионалом, сохранить свою идентичность. А дальше уже посмотрим.

М.И.: Спасибо за честность. Спасибо тебе за этот разговор. Спасибо ещё раз за исследование, на которое мы опираемся — это огромный труд, который ты проделала. Я думаю, многим специалистам стало легче и понятнее. Я думаю, что благодаря этому мы смогли многим детям помочь. Очевидно, что не всем, очевидно, что по-прежнему много трудностей, но что-то выровнялось. Поэтому спасибо тебе.