Психиатр о работе с приемными детьми: когда нужен стационар и почему не стоит бояться диагнозов

В этом интервью Екатерина рассказывает, почему родителям не нужно бояться психиатров, когда действительно необходим стационар, и чем опасна чрезмерная профессионализация родителей. Послушать аудиоверсию можно здесь.

Почему не нужно бояться психиатра

М.И.: Родители часто начинают волноваться или даже пугаются, когда им предлагают обратиться к психиатру. «Что, мой ребенок совсем псих?» — такая реакция не редкость. Психиатр — это насколько страшно?

Е.С.: Это во многом обусловлено историческим контекстом нашей страны. Долгое время психиатрия была наказательной структурой, и эта стигматизация сохраняется до сих пор. Если меня отправляют к психиатру, значит, со мной либо уже случилось что-то плохое, либо самое плохое впереди — так думают люди.

За 14 лет моей работы детская психиатрия очень сильно изменилась. Мы идем в сторону того, что психиатрия больше помогает, чем наказывает. Психиатр нужен для того, чтобы помочь справиться со сложной ситуацией.

Родители часто боятся диагноза, потому что думают, что это может сказаться на будущем ребенка. Но на самом деле диагноз нужен для того, чтобы понять, что мы будем делать дальше. Именно для того, чтобы правильно помочь, назначить лечение, сформировать реабилитационный маршрут. Диагноз нужен не для того, чтобы поставить клеймо, а чтобы понимать, в каком направлении мы будем помогать.

Без диагноза мы не имеем права назначать лечение или направить ребенка на образовательный маршрут. Когда есть диагноз, мы можем прописать логопедическую коррекцию или поведенческую терапию. Поэтому не нужно бояться идти и решать проблему.

М.И.: Как часто вы работаете в связке с психологом?

Е.С.: Очень часто. Я даже в своих заключениях даю контакты психологов, поведенческих аналитиков, логопедов — списком по городу. Я считаю, что важно, когда у родителей есть выбор: территориально удобно, финансовая составляющая подходит, личностные качества специалиста. Особенно для детей с особенностями — не с каждым специалистом ребенок пойдет на контакт.

У меня одна из дочерей — ребенок с расстройством аутистического спектра. Путь от момента, когда видишь, что с ребенком что-то не так, до момента, когда попадаешь к хорошим специалистам, я прошла не только как специалист, но и как мама. Диагноз моей дочке поставили только в этом году. Прежде чем найти логопеда, с которым она пойдет на контакт, мы перебрали пять специалистов.

Когда нужен психиатрический стационар

М.И.: Когда психиатры предлагают полежать в больнице — что это значит, для чего это делается? Многие приемные дети рассказывают страшные истории о том, как их отправляли в стационар за плохое поведение.

Е.С.: Психиатрические стационары необходимы, но не как наказание. Есть ситуации, когда стационар нужен, чтобы элементарно спасти ребенку жизнь. Когда есть угроза суицидального поведения или самоповреждающее поведение становится настолько сильным, что мы не можем гарантировать безопасность. В этом случае психиатрический стационар нужен прежде всего для того, чтобы сохранить жизнь — как реанимация.

Второй момент: психиатрия — это структура, где мы не можем просто сдать анализ крови и поставить диагноз. Большое значение имеет наблюдение за пациентом. Не всегда мы можем провести это наблюдение в условиях кабинета. В частном центре у меня прием длится полтора часа, в государственной поликлинике — законодательно отведено 12 минут. За это время врач должен поговорить с мамой, заполнить документы, поставить диагноз, выписать препараты. Качественно оказывать помощь практически невозможно.

В стационаре мы наблюдаем, как ребенок взаимодействует со сверстниками, как выстраивает межличностные связи, как ведет себя в стрессовой ситуации. Это дает большое понимание того, что делать дальше.

Третий момент: в детской психиатрии очень мало препаратов, разрешенных в России. Мы не всегда можем знать, как ребенок отреагирует на лечение. Ему может стать хуже, он может выдать реакцию, которую мы не предполагаем. Когда назначили препараты впервые и отпустили ребенка домой — это риск. В стационаре мы можем очень быстро что-то отменить, поменять в лечении, доназначить. Родитель без медицинского образования оказывается в западне: я обратился за помощью, а мне не помогли, а сделали хуже.

Отправлять ребенка в стационар за плохое поведение как наказание — это неправильно. Я за то, чтобы в стационаре были психологи, поведенческие терапевты, чтобы мы не только медикаментозной терапией пытались справиться с поведенческими трудностями.

Меня порадовало, что на последней конференции по детской психиатрии показывали стационары в Москве, где даже со сложными детьми есть мягкие сенсорные комнаты. Раньше было так: лег в психиатрический стационар — накормили таблетками, привязали к кровати. Сейчас детские стационары двигаются в сторону помощи детям — там появляются психологи, дефектологи, поведенческие аналитики. Хоть и медленными шагами, но мы идем в этом направлении.

Влияние ранней травмы и профессионализация родителей

М.И.: Из ваших наблюдений за детьми-сиротами — насколько опыт депривации, расставания с семьей, насилия в кровной семье влияет на психическое состояние детей? Часто говорят: «Он маленький, ничего не помнит».

Е.С.: На нас влияет всё. Личность формирует всё, что происходит с человеком. Даже то, что происходит с нами во взрослом состоянии, как кусочки пазла добавляется в структуру личности. Нет такого рубежа, что до этого возраста влияет, а потом не влияет.

Мы можем предполагать, но все люди разные, все дети разные — с разным опытом, разными родителями. Нет такого, что если он сирота, то обязательно будет психически ненормальным.

Наша психика устроена интересно. Мы можем много чего не помнить, но это не значит, что события не повлияли на структуру личности. Ребенок может не помнить события, но у него сохранится витальный страх расставания. Я наблюдаю, что это передается даже через поколение.

Недавно на приеме была мама, которая говорит: «Я не могу отдать ребенка в детский сад, он настолько боится остаться, что мы три-четыре месяца не можем пройти адаптацию». При этом она рассказывает, как сама, будучи пятым ребенком в семье, была отдана в приют, потому что нечем было кормить. Этот травматичный опыт до сих пор отзывается в ней, и мы видим прямую проекцию на ее ребенка, которого она никогда не оставляла.

Наша задача — опекунов, психологов, всех людей, которые помогают конкретному ребенку — сделать всё, что мы можем сделать сегодня. Дальше мы будем работать с тем, с чем не получилось справиться, или видеть плоды того, с чем справились.

М.И.: По вашим наблюдениям, насколько современные родители склонны профессионализироваться — глубоко вникать в проблему ребенка?

Е.С.: Я не вижу в этом ничего плохого, но скажу так: мы для своих детей не можем стать специалистом. Если родители становятся специалистом для своего ребенка, то у ребенка как будто бы нет мамы. У него появляется специалист, но мама со своего места уходит. Это может быть непростой ситуацией для ребенка.

Плюс родитель не может посмотреть на своего ребенка как специалист. Ты всё равно начинаешь с собой договариваться, задачку подтягивать под ответ.

Классно, когда родитель, столкнувшись с трудностями, идет и получает образование, но начинает помогать не только своему ребенку, а многим другим. Тогда он знает эту кухню изнутри, работает на своем опыте, на своих ошибках. Я знаю таких психологов, поведенческих аналитиков, у которых свои дети с особенностями. Благодаря этому они становятся классными специалистами.

Но своего ребенка они ведут к другим хорошим специалистам, а сами становятся специалистами для других детей. На мой взгляд, это самый лучший вариант. Если бы у них не было своего ребенка с такими особенностями, мир не получил бы такого специалиста.

Обучение в ИРСУ: взгляд с разных сторон

М.И.: Вы учились у нас в ИРСУ на курсе «Основы семейного устройства и помощи замещающим семьям». Почему вы решили учиться и как это было?

Е.С.: Людмила Владимировна Петрановская и ее книги перевернули мой взгляд на материнство. Теории привязанности и пониманию травм не учат ни в школе, ни в медицинском институте.

Я поняла, что у многих детей есть психиатрические диагнозы там, где их по большому счету нет. Объясняя родителям с точки зрения теории привязанности, почему ребенок ведет себя тем или иным образом, и помогая их отношениям, мы понимаем, что через какое-то время можем снять ребенку диагноз. Ребенок выздоравливает.

Знания у меня были, но они не были структурированы. Не было понимания, как действительно работать с приемными детьми, с приемными родителями. Нас этому никто не учил. Врачей-психиатров, которые умеют работать с приемными семьями, с детьми-сиротами, можно пересчитать по пальцам одной руки. А тех, кто хотел бы в этом разбираться, тоже не так много. Вообще детских психиатров — дефицит. Вовлеченных, не выгоревших, интересующихся.

Поэтому я с удовольствием прошла курс в ИРСУ. На моем курсе была очень разная группа: психологи, приемные родители, я — врач. Мы смогли на группе создать мультимодальную картину — посмотреть на сложные ситуацию с разных сторон и понять, как помочь. Как защитить психолога, как помочь родителям, когда необходимо идти к психиатру и делать это быстро, не теряя времени. Иногда со временем мы можем потерять ребенка. Я например могла показать, что психиатры это не чудовища в белых халатах, которые только хотят закрыть детей в больницы и напичкать их страшными таблетками. 

Когда на курсе собираются разные люди — не только психологи или только приемные родители, а мультигруппы — это безумно интересно. Как еще увидеть ситуацию глазами приемного родителя, если у меня нет опыта приемного родительства, кроме как пообщаться с приемными родителями? Как еще приемные родители могут увидеть историю глазами психологов?

В обучении это классно, потому что мы знакомимся, общаемся. Мы делимся контактами, несмотря на то, что были с разных точек мира. Мы советуем друг друга своим пациентам и клиентам.

Спасибо ИРСУ, который берет всех желающих учиться. Было бы здорово, если бы больше врачей и медицинских работников обучались взаимодействию с приемными семьями. Чем больше понимающих специалистов, которые работают в одном направлении, тем качественнее мы оказываем помощь.

Беседовала Марина Иванова