М.И.: Александра, я прочитала вашу книгу «Бездушные бюрократы», и я под большим впечатлением. На мой взгляд, это блестящий текст. Можете для тех, кто ещё книгу не читал, в общих чертах рассказать, что за исследование, почему вы его провели?

А.М.: Я, наверное, начну с того, что название «Бездушные бюрократы» — оно некоторых сбивает с толку. Я всё время обращаю внимание, что «бездушные» в кавычках. И, собственно, вся эта книга посвящена тому, почему бездушные бюрократы находятся в кавычках, потому что они на самом деле оказываются совершенно не такими.

Книга написана на материале моего научного исследования. Но всё-таки книга художественная, это не монография, она рассчитана на широкий круг читателей.

Я по специальности социальный антрополог. Это довольно новая для российского научного поля специальность. Социальные антропологи — это люди, которые занимаются социологией, только интереснее, чем обычная социология. Мы привыкли, что социологи обычно считают что-то, это всегда какая-то статистика. А социальные антропологи занимаются исследованием небольших сообществ. И их главным методом является метод включённого наблюдения.

То есть, если мне нужно что-то узнать про сообщество — неважно, профессиональное, религиозное или этническое — я просто еду туда, где это сообщество живёт, и становлюсь частью этого сообщества, чтобы понять, как на самом деле что-то функционирует. В принципе, это то, что в советской традиции называлось этнографией, а сейчас называется социальная антропология.

Я решила понять, как функционируют органы опеки в России. С одной стороны, я могла бы почитать учебники для социальных работников, посмотреть, как они обсуждают что-то на форумах или походить на какие-то мероприятия. Но социальные антропологи действуют методом включённого наблюдения. Поэтому я просто пошла и устроилась в органы опеки, чтобы быть специалистом опеки и лучше понять, как это всё происходит.

Слушать это интервью в аудио:

У этого интервью есть видеоверсия: ссылка

М.И.: Это длилось три года. Ваши коллеги так долго занимаются включённым наблюдением в других сообществах?

А.М.: Да, на самом деле антропологический стандарт, который был ещё в начале XX века задан, — это год и один месяц. То есть для того, чтобы что-то понять про какое-то сообщество, мы должны там находиться минимум год.

В моём случае наблюдение получилось трёхлетнее, и я считаю это очень счастливым обстоятельством. Я пишу об этом в книге, но с удовольствием скажу ещё раз: мне кажется, что если бы я была один год, я бы не поняла того, что поняла за три года.

Первый год, когда я устроилась в органы опеки, я была в роли практикантки — выполняла какие-то мелкие поручения, ещё не была полноценным сотрудником. И когда ты приходишь в такое сложное сообщество и сложную сферу, связанную с защитой детства, то очень часто довольно критически относишься к тому, что там происходит. Задача учёного — критически взглянуть на то, что перед тобой происходит. Я пришла с этим критическим взглядом и за этот год увидела скорее то, что хотела увидеть: какие-то недостатки, где-то не дорабатывают, где-то не так разговаривают с клиентами.

А потом руководительница опеки предложила мне стать полноценным сотрудником. Это был интересный переход, когда мне выдали удостоверение, я оформила все соответствующие документы. Через какое-то время я прошла государственный экзамен, даже получила некий чин — я, к сожалению, не помню какой, поскольку я чиновник.

И на самом деле всё по-другому совершенно для меня стало представляться. Когда ты уже сам непосредственно сотрудник, ты видишь намного больше, намного больше погружаешься в жизнь отдела. И видишь на самом деле, как вот эти чиновники или «бездушные бюрократы» в кавычках каждый день сталкиваются на ежедневной основе с очень тяжёлыми моральными дилеммами, которые встроены в эту работу и которые оказываются совершенно незаметны ни на уровне посетителей, ни на уровне клиентов.

Только когда ты сам начинаешь выполнять эту роль, ты понимаешь: эти люди делают довольно тяжёлые выборы. Они в системе защиты детства одни из ключевых людей, которые эти выборы должны делать. И у них нет столько возможностей подумать или изменить своё решение, как у других игроков системы защиты детства. Они должны решать, действовать чётко, что предполагает действительно моральное напряжение, моральный труд, о котором я, в частности, в книге пишу.

М.И.: Коллеги знали, что вы проводите исследование?

А.М.: Они знали, что я пришла и устроилась как человек, которого интересует изучение защиты детства. Это была моя первая цель. Быть сотрудником опеки была уже вторая, но я с удовольствием её приняла.

Уличные бюрократы: от Швондера до сотрудников опеки

М.И.: Когда я начала читать книгу, я удивилась, что впервые вижу в книге героя, который является сотрудником опеки. Потом, когда вы называете их низовыми бюрократами или уличными бюрократами, я понимаю: это встраивается в довольно большую картину низовых бюрократов, которые описаны в русской литературе. От Швондера в «Собачьем сердце» до Порфирия Петровича в «Преступлении и наказании». Вот у меня вопрос: это просто обычные уличные бюрократы, о которых мы можем рассуждать так же, как о следователях или других проверяющих чиновниках, или всё-таки то, что они в системе защиты детства — это какие-то особенные бюрократы?

А.М.: Спасибо за вопрос. Спасибо, что обратили внимание на эту маленькую теоретическую ставку. Я старалась не перегружать книгу академическими изысканиями, но мне очень нравится теория уличных бюрократов. Мне нравится даже само название — ты сразу представляешь людей, которые выходят и на улицах делают закон, потому что мы привыкли, что законы пишутся высоко где-то в кабинетах, а реализуют их люди, которые сталкиваются с тем, что им нужно делать какие-то выборы.

Изначально Майкл Липски и его коллеги, авторы теории уличной бюрократии, описывали уличных бюрократов как учителей, судей первых инстанций, полицейских и социальных работников. В целом все они описываются как находящиеся в схожих условиях. Какие это условия? У тебя есть начальство, которое от тебя чего-то требует и ждёт. У тебя есть граждане, и ты находишься на этой пограничной территории, когда у тебя высокое давление и с одной, и с другой стороны. У тебя весьма ограниченные ресурсы, потому что когда ты на низкой ступени власти, это не большие бюджеты, это не красивые офисные здания. У тебя всегда не хватает времени, у тебя всегда не хватает ресурсов.

Казалось бы, все эти низовые бюрократы в схожих условиях. Но, как вы правильно заметили, на мой взгляд, когда мы оказываемся в области защиты детства, для низовых бюрократов ставки немного меняются, потому что их решение касается довольно важной социальной сферы, связанной с детьми.

Особенно это касается западных культур, где любая ошибка низовых бюрократов именно в сфере детства вызывает больший общественный резонанс, чем ошибка низового бюрократа, который работает в пенсионном фонде или в МФЦ. Ошибка в системе защиты детства стоит намного больше.

Мы находимся в такой ситуации, когда у нас культуры в основном детоцентричные, то есть очень много внимания обращается на детей, и они выступают такими объектами постоянной заботы. Для низовых бюрократов, которые работают в таких культурах, почти нет права на ошибку. Вообще нет права на ошибку, потому что есть культурное и социальное ожидание, связанное с тем, что все дети будут защищены и спасены. Все дети. Никто не должен страдать из детей, никто не должен погибать, никто не должен находиться в плохих условиях.

Я пишу об этом в книге: сотрудницы опеки находятся в ситуации, когда никакое из решений не может быть до конца правильным. Это довольно тяжело, когда ты работаешь, зная, что бы ты ни сделал, кто-то скажет, что это было сделано неправильно.

Классический пример из системы защиты детства не только в России, а во всех странах: изымать ребёнка из семьи или оставить? Если ты изымаешь ребёнка из семьи, то начальство скажет, что ты не доработала как сотрудница опеки и надо было лучше разбираться в семейной ситуации, а не повышать количество детей в детских домах. Семья скажет, что, естественно, сотрудницы опеки — злые, бездушные тётки, которые разрушают семьи. А сама ты, как сотрудница опеки, понимаешь, что это было для тебя правильным решением, потому что слишком были высокие риски, но всё равно ты постоянно находишься в ситуации, что ты делаешь что-то неправильное.

В этом смысле, конечно, твоё положение низового бюрократа будет несколько отличаться от других сфер. И это правда травматичный опыт.

М.И.: Я несколько раз видела сотрудников опеки сразу после того, как они ездили на отобрание. Они возвращались после отобрания — и в этом нет ничего приятного, это очень тяжёлое переживание. Только что сделать что-то очень тяжёлое и для ребёнка, и для семьи, и у этого будут очень долгосрочные последствия для жизни этого человека.

А.М.: На самом деле, во многом книга спорит с этим стереотипом, который сложился в результате рекордного количества отобраний и детей в детских домах в середине нулевых, когда сотрудники опеки — это обязательно какие-то люди, которые чуть ли не удовольствие получают от того, что забирают детей. Им лишь дай повод, они придут, ребёнка отберут.

Мы можем сейчас предполагать, насколько это было обоснованным в нулевые. Но сегодня то, о чём я говорю постоянно, когда говорю про органы опеки, — это не какое-то радостное событие для отдела забрать ребёнка. Это всегда очень тяжёлое моральное решение. Действительно тяжёлое.

Но это потом встраивается в повседневную работу: что делают органы опеки? Отбирают детей. А то, что за каждым этим отобранием стоит очень тяжёлая история, в том числе со стороны сотрудников, про это не говорят. Так же, как, может быть, не говорят про такую же работу участковых, потому что это тяжёлое взаимодействие с людьми на самом низовом уровне, что не может не отражаться на людях, которые работают в этой системе.

М.И.: С другой стороны, есть обратная ситуация. Вот последняя трагедия в Балашихе, когда в семье происходит убийство ребёнка, возбуждается уголовное дело против мамы. И через два дня появляются новости о том, что возбуждается уголовное дело против сотрудников опеки. Я прочитал довольно громкие заявления чиновников, которые выше стоят, что сотрудники опеки не доглядели, не досмотрели и они виноваты.

А.М.: Да, это правда. Всегда есть вот эти два полюса. Либо произошла какая-то трагедия и опека не доглядела, либо ребёнка забрали из семьи по якобы надуманному совершенно поводу. И сотрудники всё время между этих двух полюсов, которые чаще всего через СМИ транслируются, существуют.

Когда я проводила своё исследование, один из таких случаев описан в книге: девочка, которую хотели забрать в реабилитационный центр, подросток, набросилась с ножом на полицейского. И потом в СМИ мы увидели реакцию, которая сводилась к тому, что страшные, злые сотрудники опеки пришли забирать несчастного бедного ребёнка. Хотя изнутри и с нашей стороны это выглядело совершенно по-другому.

Эта постоянная дилемма сотрудников — давать комментарии или нет — всё время присутствует. И очень многие в итоге выбирают позицию просто не комментировать ситуацию. Потому что что бы ты ни сделал, это обязательно кто-нибудь скажет, что ты сделал неправильно. Что бы ты ни сказал, обязательно тоже сделают вывод о том, что опека оправдывается. И сотрудники часто становятся такими козлами отпущения, когда чиновники вышестоящие, естественно, могут позволить себе сделать красивое громкое заявление, что сейчас мы устроим проверку, органы опеки не доглядели.

Как сложился образ «бездушных бюрократов»

М.И.: У вас есть понимание, как сложился такой образ бездушных бюрократов или коварных людей, которые хотят отобрать детей в нулевые? У меня ощущение, что в позднем Советском Союзе такого не было. Это какой-то образ, который сформировался, может быть, благодаря СМИ. Когда это сформировалось?

А.М.: В первую очередь, я, наверное, с вами соглашусь, что подобные новости, связанные с детьми, в детоцентричных культурах становятся просто более заметными на общем информационном фоне, чем какие-то новости из мира финансов. Они больше задевают общественное внимание.

Во-вторых, мы не можем спорить с очевидными фактами, что в девяностые и в нулевые действительно отобраний и изъятий детей было много. Это связано с тем, что в девяностые начинают формироваться органы опеки и попечительства как отдельный орган исполнительной власти, и не сложилась ещё какая-то устоявшаяся практика. То, что сейчас происходит в смысле защиты детства, — это результат большой аналитической работы, работы над ошибками. Просто эти ошибки стоили многим детям жизни. И это очень сильно остаётся в памяти.

Также в конце девяностых и начале нулевых, согласно советской литературе, мы наблюдали неразделимость таких понятий, как экономическое неблагополучие и психологическое или семейное неблагополучие. Сейчас органы опеки и другие игроки в системе защиты детства очень нюансируют эту ситуацию, когда условно в доме нет супа, но дети и родители любят друг друга и как-то связаны между собой, и поэтому нужно выбирать другой алгоритм.

А раньше экономическое неблагополучие — нет супа — приравнивалось к семейному неблагополучию. Что было связано, безусловно, с экономической ситуацией, когда страна перестраивалась с плановой экономики на рыночную. И мы можем предположить, что сотрудники опеки думали, что они делали благо, потому что лучше пусть ребёнок будет накормлен в каком-то учреждении, где о нём будут заботиться, чем он будет в этой бедной квартире с мамой, которая работает на пяти работах и не уделяет ребёнку внимания.

Сейчас, конечно, мы уже отошли от этого. Система защиты детства сильно перестроилась, стала более внимательной к индивидуальным случаям. Но то, что происходило в конце девяностых, начале нулевых, оставило слишком глубокий след в общественной памяти и оставило образ этих бездушных тёток, которые, не разбираясь в ситуации и не имея какой-то чувствительности к индивидуальным случаям, просто забирают всех в детский дом. Это слишком сильная картина, чтобы мы мгновенно избавились от этого образа. Это было совсем недавно.

М.И.: То, что органы опеки очень неравномерно подчинены в разных регионах по-разному — где-то отделам образования, где-то соцзащите, в Татарстане есть министерство семьи, где-то здравоохранению подчинены. Это баг или фича?

А.М.: Это очень хороший вопрос. Смотря как мы представляем себе политическое устройство государства.

С одной стороны, кажется, что это распределение и эта свобода каждого субъекта федерации выбирать устройство органов опеки по своему усмотрению ведёт к неравномерной практике: все, кто во что горазд. Здесь так проверяют, здесь так, здесь подчинены одним, здесь отчитываются другим.

С другой стороны — это моё мнение, с которым можно не согласиться — мне как раз кажется, что это разнообразие в том, как устраивать защиту детства в каждом субъекте федерации, даёт возможность более точного и индивидуализированного подхода в работе с семьями. Например, в Санкт-Петербурге отделы опеки подчинены муниципальным образованиям, и получается почти больше 100 отделов опеки на город. Это даёт возможность более точного и индивидуализированного подхода.

Мы слишком деликатной темы касаемся, чтобы у нас было что-то унифицированное. Если бы у нас было какое-то министерство защиты детства, оно бы выпускало какие-то законы, которые ориентировались бы на какой-то единый стандарт в тех ситуациях, где, возможно, этого стандарта удивительным образом не должно быть в такой степени.

Я лично выступаю за эту свободу выбора субъектов федерации того, как органы опеки должны быть устроены. Мне кажется, что это даёт больше пространства для манёвра и больше понимания специфики той или иной территории.

Но да, мне можно возразить, что это ведёт к хаосу и, вследствие этого хаоса, к разнообразным ошибкам, когда нет единых стандартов, когда все толкуют федеральные законы так, как им кажется верным. С другой стороны, вся юридическая практика примерно об этом.

Что мы не видим в работе органов опеки

М.И.: Большую симпатию в книге вызывает то, что вы сотрудников опеки как-то очеловечиваете. У вас четыре сотрудника, у каждого свой характер, какие-то задачи, расписания. И это вызывает симпатию и сочувствие, чего не так часто можно услышать. Есть что-то, что мы видим как общество, кто читает Telegram-каналы, смотрит новости, а есть что-то, чего мы не видим про работу сотрудников опеки. Например, самая обычная ситуация, которую будут рассказывать приёмные родители: к нам приходила опека с проверкой. Вот эта проверка опеки, которая проверяет замещающие семьи, — чего мы не видим?

А.М.: Мы не видим работы перевода с языка реальности на язык документов. Во всяком случае, в моём отделе опеки мы заполняли акты уже когда приходили за компьютер в кабинет.

И мы не видим очень большой работы по согласованию коллектива относительно того, что они хотят включать или не включать в документ. Потому что сотрудники опеки — про это мало говорят — они очень много защищают семьи. Они любят, в том числе, приёмные семьи. Это очень любимая категория семей. Я бы даже сказала, что и неблагополучные семьи тоже начинают любить вследствие человеческого взаимодействия.

И вообще-то органы опеки, сотрудницы — как правило, это женщины — они очень много в этих документах делают, чтобы это было представлено на пользу семье. Например, какие-то смешные ситуации, когда семья покупает ребёнку новый велосипед, и в отчётах это представляется как просто невероятная забота о ребёнке. Так, чтобы ни у каких проверяющих органов никогда не возникло вопросов: «А что там с этой приёмной семьёй?» Потому что сотрудники опеки знают, что это очень хорошая семья, и там всё замечательно. И надо сделать так, чтобы все вышестоящие инстанции тоже увидели, что это всё замечательно и прекрасно. Они очень много делают по переводу незначительных деталей жизни в то, чтобы у этой семьи был благоприятный образ.

И, конечно, о чём я пишу много в книге, это незаметный моральный труд по согласованию рисков, каких-то переживаний по поводу семьи. В основном это касается так называемых неблагополучных семей или в официальной терминологии — семей в социально опасном положении.

Сотрудницы опеки слишком хорошо знают, какие бывают последствия, когда ты ребёнка из семьи забираешь. И они понимают, например, что будут тратить больше своего времени и испытывать больше беспокойства по поводу какой-то неблагополучной семьи, потому что нужно будет постоянно за ней наблюдать, чем они заберут ребёнка и нанесут травму ребёнку и семье тоже.

Типичный случай: мы видим маму с алкогольной зависимостью, и у неё есть ребёнок. Если бы мы рассматривали ситуацию в деталях со стороны граждан, обывателей, мы бы сразу сказали: «Господи, почему этот ребёнок в семье? Надо его забирать немедленно. Мама алкоголичка, что здесь думать?»

Сотрудницы опеки, поскольку они взаимодействуют с этой мамой, они видят, что ребёнок остаётся, возможно, последней надеждой на то, чтобы она действительно разрешила какие-то свои проблемы в жизни. Они понимают, что если они сейчас изымут ребёнка, это будет кошмар для этой матери, кошмар для ребёнка. И они думают: «Хорошо, мы готовы тратить своё время на то, чтобы контролировать эту ситуацию изо дня в день. Быть на подхвате, если что-то случится и мама уйдёт в запой. Мы готовы тратить на это своё время, но не будем принимать такое решение».

Это то, что не видно абсолютно, потому что ты не можешь об этом сказать своим вышестоящим коллегам, комиссиям по делам несовершеннолетних, потому что это опасная ситуация. Вообще-то оставляют ребёнка в довольно рисковой ситуации, но сотрудники слишком хорошо понимают человеческую эту сторону и готовы тратить своё время на то, чтобы контролировать ситуацию, не доводя её до травмы. Это совершенно не видно, как мне кажется, со стороны.

М.И.: Ещё одна ситуация. Есть обычные люди, они хотят стать приёмными родителями. Им нужно от опеки получить заключение о возможности быть усыновителями или опекунами. И они приходят и ворчат: «Вот, ходим в опеку, никак не можем получить заключение». Чего мы не видим?

А.М.: Мы не видим большого количества обсуждений, сомнений и страха самих сотрудников. Потому что если происходит отказ от ребёнка в конечном счёте в приёмной семье, то получают по голове органы опеки. Для органов опеки самое страшное — это отказ от ребёнка. Как бы это ни звучало, понятно, что это в первую очередь травма для самого ребёнка. Но органы опеки тоже в этой административной системе очень сильно страдают от отказов.

И мы не видим этого долгого обсуждения каждого случая, этих прикидок в ситуации, когда ты не можешь владеть информацией на 100%. Мы никогда не узнаем точно что-то про эту семью. Мы не знаем, откажется она или не откажется. И, конечно, это всегда очень высокие риски.

Приёмным родителям, которые приходят для того, чтобы оформить опеку или взять ребёнка в семью, им кажется, что они же хорошие. Они пришли сделать хорошее дело, и мы такие хорошие, как вам ещё доказать, что мы такие замечательные? А опека видит очень небольшой фрагмент их жизни, на самом деле. И в этой ситуации должна принять довольно важное решение.

И, конечно, всё это решение складывается из профессионального опыта, бесконечных обсуждений, выяснения, в том числе, в какой школе приёмных родителей родители проходили обучение. Это тоже сильно влияет, потому что всё равно есть некоторые знания о том, что школы по-разному готовят родителей.

Вот все эти «за» и «против», тяжёлые решения — подходит эта семья или нет — в условиях ограниченности информации, это всё мы не видим. Потому что мы потом приходим, получаем разрешение от органов опеки, и кажется, что они вот это сейчас за пять минут решили: ладно, давайте, или нет, откажем. На самом деле всё это довольно тяжело и долго происходит.

М.И.: Иногда мы видим родителей, которые ворчат на свой отдел опеки. Но я бы сказала, что довольно часто мы видим приёмных родителей, которые говорят: «Тьфу-тьфу-тьфу, у нас хорошая опека». Если опека хорошая, то чего мы не видим?

А.М.: Хороший вопрос. Мне повезло, у меня была опека, про которую говорили: «У нас хорошая опека».

Чего мы не видим? Мы не видим очень большой работы по поддержанию этого образа хорошей опеки. Как мы говорили согласно теории низовой бюрократии, ты постоянно работаешь как низовой бюрократ в жутком дефиците всего, особенно рабочего времени. У тебя постоянно ты не знаешь, что у тебя в следующую минуту произойдёт. И твоё время как бюрократа, оно очень многого стоит.

Для меня, когда я пришла работать в опеку, где постоянно всё делаешь быстро-быстро — здесь надо не забыть, здесь сходить в суд, документы и так далее, — меня всегда удивляло, как руководительница и её заместитель долго, много, внимательно разговаривали с приёмными родителями.

То есть я за это время уже 15 документов заполнила, каких-то, которые не имеют такого прямого отношения к семьям. Это всё скорее такие операционные вещи, которые просто регулируют работу отдела опеки. И я захожу в кабинет руководительницы, её заместителя, они сидят там и: «Ну и как он? Ну и что? И расскажите, а куда поедете на каникулы? Ой, а там так хорошо, а вот ещё съездите сюда. А вот у нас вот такие льготы для вас есть. А вы не хотите, ваш мальчик, вот сюда?» И я думаю: «Ничего себе, какая щедрость, бюрократическая на самом деле».

Большая работа по поддержанию хороших отношений с приёмными родителями. Опека в них очень заинтересована, конечно, и она заинтересована, сотрудники опеки в том числе, чтобы приёмные родители им доверяли. Они искренне этого хотят, потому что многие проблемы можно решить, если просто вовремя о них сообщить, а не тянуть до последнего момента и приходить, например, со словами: «Я отказываюсь от ребёнка».

И это большая работа, особенно — в моём отделе было приёмных семей, приёмных родителей, опекунов более 150. Это работа со 150 семьями по этому отслеживанию, налаживанию контакта, отношений, чтобы всё было хорошо.

М.И.: С одной стороны, мы говорим про бюрократов и документы, с другой стороны, это отношения всё равно. Они между поддержкой и контролем, между бумагами и человеком. Как вообще люди это выдерживают?

А.М.: Да, вот, собственно, про то, как они выдерживают, я попыталась в книге написать. Ты на самом деле занимаешь подчас — это для меня тоже было удивительно — более человечную и сострадательную позицию, чем многие другие стороны, чем некоторые НКО, чем граждане, чем начальники.

Ты на самом деле учишься, поскольку ты видишь этих людей постоянно, ты с ними лицом к лицу взаимодействуешь, ты удивительным образом становишься сострадательнее, терпимее к ошибкам, несмотря на то, что на тебя возложена, в том числе, функция контроля за этими людьми. Ты искренне начинаешь за них переживать.

Для меня было удивительно, что сотрудницы часто называют приёмных родителей «наши опекуны», или «наши приёмные родители», «наши мамочки», «наши папочки», но они также говорят «наши алкаши». То есть ты начинаешь вживаться в жизни этих людей, ты начинаешь за них переживать, какими бы они ни были, потому что ты всё равно работаешь с идеей того, что на тебя возложена довольно высокая, по общественным ожиданиям, задача защиты детства. И ты просто в это начинаешь вовлекаться, несмотря на горы бумажной работы, которую ты делаешь.

Как готовят сотрудников опеки

М.И.: Как готовят сотрудников опеки? Вот вы, когда пришли работать, как вас готовили? Я понимаю, например, есть школа полиции, у судей есть юридические факультеты. А как готовят сотрудников опеки?

А.М.: Смотрите, в самом формальном виде в органах опеки могут работать люди с юридическим образованием, могут работать люди с образованием в сфере социальной работы и педагоги.

Мне повезло — чем ещё моё исследование в том числе оказалось возможным — это то, что первое образование у меня педагогическое. Я по первому бакалаврскому образованию педагог, потом уже, соответственно, у меня магистратура и аспирантура — социальная антропология.

Когда я пришла, моя должность была самая низкая, и туда принимают людей без конкурса. И, соответственно, как во многих других сферах, на самом деле действительное образование ты получаешь на практике. Это передача опыта.

С одной стороны, это интересно и, в общем, большая область для изучения. С другой стороны, о чём постоянно говорят в исследовательской литературе, на конференциях — как раз в этом и есть слабая точка того, как передаётся знание о реальных практиках работы в органах опеки. Это всё время из рук в руки, это всё время какие-то фигуры умолчания. Это какие-то вещи, которые ты можешь только от специалиста узнать, потому что это знание нигде не хранится, нигде не формализовано.

Но сейчас, к большой радости, Московский педагогический государственный университет в этом году открыл магистерскую программу для сотрудников органов опеки. И одна из моих знакомых, которая непосредственно работает в этой системе, вот сейчас туда поступила.

Это здорово, потому что началась попытка как-то пересобрать, переформулировать, актуализировать знания о работе системы защиты детства уже в каких-то программах дополнительного образования, высшего образования. Потому что очень много изменений произошло, очень много знаний накопилось. Как мне кажется, укрепляется профессиональное сообщество сотрудников опеки и, в принципе, всех, кто занят системой защиты детства. И возникла новая потребность это знание как-то разделять друг с другом. Я надеюсь, что это вопрос нескольких лет, когда, в общем, все уже будут более-менее работать в едином поле знаний, экспертизы.

Что нужно знать про опеку журналистам и чиновникам

М.И.: Мы потихонечку будем заканчивать. Наверное, у меня такой вопрос ближе к концу. Как вам кажется, если какой-нибудь журналист или какой-нибудь чиновник хочет сделать какое-то публичное заявление, которое будет упоминать опеку, что ему нужно про опеку знать?

А.М.: Сложно сказать, что ему нужно знать, а что он действительно может узнать. Потому что опека в этих условиях очень высоких социальных ожиданий будет очень бояться что-то комментировать и говорить.

Но я думаю, что журналисты должны понимать, что каждый случай, там, произошедший в семье с какой-то трагедией и так далее, — это один из 100 случаев, которые могли бы произойти, но не произошли. И мы видим из 100 один, а 99 тех, которые не произошли, мы не видим никогда. И вот эту всю невидимую работу и по налаживанию отношений, и по долгому отслеживанию, и так далее, мы этого всего не видим.

И, возможно, если бы я говорила с точки зрения журналиста, я бы попыталась хотя бы на какой-то небольшой и короткий этап узнать, как вообще устроена работа этого отдела, сколько там сотрудников, какую территорию они обслуживают. Потому что мы часто видим отделы опеки, чья территория — люди даже не видели никогда и не доезжали по всей этой территории, потому что там четыре сотрудника на огромную территорию. А ведь от этого же тоже очень много зависит, как на самом деле осуществляется забота о детях и их защита.

Наверное, вот так я бы сказала: прежде чем обвинять опеку, прежде чем делать какие-то заявления о том, как она хорошо или нехорошо работает, надо просто посмотреть, как она работает вообще на ежедневной основе. Какова её структура, сколько там сотрудников работает, на какую территорию, какие у них бюджеты, кому они подчиняются. На самом деле даже этот минимальный анализ отвечает на очень многие вопросы, почему в том или ином случае, к сожалению, происходят какие-то упущения.

Новое исследование: замещающее родительство в регионах

М.И.: Если говорить про вас на этом этапе профессионального развития, что вам интересно? Какой у вас сейчас дальнейший путь или шаг?

А.М.: Мы сейчас буквально несколько дней назад с коллегами отмечали радостное получение гранта от Российского научного фонда на изучение института замещающего родительства в нескольких регионах.

Исследовательница Галина Владимировна Семья давно уже пишет и говорит о том, как неравномерно работает институт замещающего родительства в разных регионах. В одних регионах люди сплошь заключают трудовые договоры на приёмное родительство. А в других регионах, например, в кавказских, мы знаем, что приёмное родительство — это минимальное количество в отношении России. И там работают, соответственно, какие-то совершенно другие институты, которые позволяют осуществлять заботу о детях, которые каким-то образом потеряли кровных родителей.

Вот эти культурные особенности каждого региона — нескольких, мы не сможем, к сожалению, всю Россию изучить, но хотя бы нескольких — посмотреть, как осмысляется в культурном и социальном контексте институт замещающего родительства в таких контрастных регионах, например, в Чечне и в Ленобласти. Посмотреть, как по-разному устроены эти системы и культура замещающего родительства. Очень интересно.

М.И.: Очень интересно. У нас много таких полевых наблюдений. Мы, конечно, будем с нетерпением следить. Вообще было бы замечательно с вами посотрудничать по этому поводу.

А.М.: Да, я посмотрела ваш сайт — совершенно замечательный. Масса интересных вещей, кроме подкастов, которые я уже несколько послушала, — разнообразные материалы и публикации исследований. Очень интересно всё.

М.И.: Спасибо. Мы, конечно, будем всячески рады посодействовать, потому что у нас много выпускников — более 600 детей уже устроили, взяли под опеку наши выпускники тоже в разных регионах страны, поэтому у нас есть очень много разных связей, знакомых, контактов. Если мы сможем где-то ещё посодействовать вам, мы будем очень рады. Александра, спасибо огромное. Спасибо за текст, спасибо за это интервью и удачи вам.

А.М.: Спасибо большое, Марина.

💬 «Чейные дети» — подкаст Института развития семейного устройства (ИРСУ). Чтобы помочь детям с опытом или риском сиротства, ИРСУ обучает и поддерживает взрослых.

🌐 Сайт ИРСУ: https://irsu.info

🌐 Телеграм ИРСУ: https://t.me/irsuinfo 🌐

Вконтакте ИРСУ: https://vk.com/irsuinfo 🎓

Курсы для специалистов: https://irsu.info/specialists/ 💛

Поддержать нас: https://irsu.info/donate/ 📲

Телеграм-канал подкаста: https://t.me/irsupodcast/41

🌐 Телеграм-канал Марины Ивановой «Слова касаются людей»: https://t.me/wordtouch